Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
— Всё кажется, что совсем недавно покупала, — сказала она. — А тогда ругалась: деньги отдали, через месяц уже мал. Хотела переделать, да не получилось.
Я сел рядом на пустой ящик. С улицы доносился разговор возчика с мальчиком, который расспрашивал о лошади. Анна слушала, потом убрала башмак в узел с бельём.
— Возьму. В отличие от вашего косяка, места почти не занимает.
На обратном пути она попросила остановиться у торговца. Нужно было купить нитки, и я сначала предложил сделать это сам, потом понял, что она хочет выбирать. В лавке её знали, спрашивали про детей, поздравляли с ожидаемым пополнением у старшего. Анна принимала поздравления с осторожностью: до родов ещё оставалось время, говорить о счастье заранее она не любила. Я стоял возле двери, слышал, как она обсуждает полотно для младенца, и вновь испытывал странное чувство, будто за один день люди вокруг стали старше, хотя на самом деле это я перестал смотреть на них сквозь привычное воспоминание.
Когда вернулись, Руднёв потребовал рассказать, как выглядит его прежняя комната. Я сказал, что теперь там дети, и он задумался. Потом спросил, осталась ли полка, которую я повесил криво. Полку сняли, но след от неё был виден. Доктор удовлетворённо кивнул: моя работа, по его словам, пережила своё назначение и теперь служила предупреждением будущим столярам.
Мы принесли ему башмак. Анна позволила посмотреть, но забрала сразу, когда Руднёв решил измерить его на ладони. Они начали вспоминать, кто из детей чаще болел, кто однажды спрятал лекарство за печью, а потом обвинил кошку. Я знал эти истории и вдруг услышал в них то, чего раньше не замечал: все трое говорили о времени, которое уже стало детством взрослых людей.
* * *
Тем временем. Сибирь, весна 1835 года
Сибирские дороги выходили из зимы прежде, чем канцелярии успевали получить донесения об их состоянии. На бумаге путь оставался тем же: станции, расстояния, реки, положенное число лошадей. В натуре один участок уже раскисал, другой ещё держал сани, а на третьем возчик решал, что дороже — потерять день или сломать колесо. Почту перекладывали, мешки берегли от воды, запоздалую новость доставляли вместе с более свежей, и жители дальнего города порой узнавали о событиях в обратном порядке.
В конторе у дороги переписчик сушил намокший пакет. Из него выглядывали деловая выписка, частное письмо и печатный лист, который заказали задолго до оттепели. Он не читал чужую переписку, но видел, как люди ждут: одни спрашивали о распоряжениях, другие — о родных, третий несколько раз приходил за журналом, которого всё не было. Для него расстояние измерялось не вёрстами, а количеством дней, когда приходилось отвечать одно и то же.
Торговля, назначения, медицинские сведения и семейные известия двигались одним путём и зависели от одной распутицы. Человек мог уже выздороветь или умереть, пока врач на другом конце маршрута ещё собирался ответить на вопрос о его болезни. Надежда в дороге старела, как всякое человеческое дело, и ни у одного станционного смотрителя не было возможности заметить эту перемену в почтовой ведомости.
* * *
В апреле в дом пришла акушерская суета, которую я сначала попытался организовать и почти сразу был выслан из комнаты. Жена старшего сына Анны согласилась рожать здесь: места больше, помощь рядом, сама Анна спокойнее, когда всё под её рукой. За несколько дней до срока она сделалась необычно ласковой с невесткой и необычно нетерпеливой со всеми остальными. Руднёв заранее осмотрел молодую женщину, поговорил с повитухой и велел мне не торчать возле двери, если понадобится только вода.
— Вы умеете принести воду, — объяснил он. — Вот это и делайте. Остальное пусть делают люди, которые видели больше одних родов в собственной голове.
Я возразил, что вовсе не собирался вмешиваться, а вечером всё-таки принялся спрашивать, не нужно ли позвать ещё кого-нибудь. Анна остановила меня одним взглядом. Ей было страшно, но лишний испуганный мужчина рядом никак не помогал.
Когда началось, я бегал за повитухой. На улице только рассветало; по краям дороги хрустела ледяная корка, в середине лежала вода. Я добрался быстро, дождался, пока женщина соберётся, и всё время боролся с желанием поднять её вместе с узлом и отнести домой. Она увидела моё нетерпение и велела идти медленнее: ноги ей ещё понадобятся, в отличие от моего рвения.
Потом я таскал воду. Разжигал печь. Ставил чай. Ничего из этого не было сложно, однако я путал простые вещи, потому что слушал комнату, откуда доносились крики. Старший сидел возле стены, вставал при каждом новом звуке и опять садился. Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, но он спросил, сколько это может продолжаться. Честного ответа у меня не было.
Руднёв вошёл в кухню, уже одетый, и потребовал чай. Я подал чашку, забыв налить. Он подержал её, посмотрел на пустое дно и поставил обратно, ничего не сказав. Только попросил меня сесть хотя бы на минуту.
— Там нужны руки, — начал я.
— Когда понадобятся, вас позовут. Пока вы мешаете двум женщинам и пугаете третью. Посидите здесь. Со мной тоже кто-нибудь должен разговаривать.
Я сел, но смотрел на дверь. Доктор обратился к будущему отцу, спросил о работе и терпеливо дождался ответа. Через некоторое время молодой человек уже рассказывал, как испортил заказанную деталь и сумел поправить. Он говорил сбивчиво, иногда умолкал, прислушиваясь; Руднёв не заставлял его забыть, что происходит рядом, просто давал возможность говорить о чём-то ещё.
Я помнил его ребёнком, который стоял на скамейке, чтобы рассмотреть принесённый нами инструмент. Теперь передо мной сидел взрослый мужчина, боявшийся за жену, и я с неловкостью понял, что всё ещё обращаюсь к нему покровительственно. Доктор этого не делал.
Ребёнок закричал, когда я вышел за новым ведром. Я застыл с рукой на дверной скобе. Несколько мгновений никто не позвал нас, потом появилась Анна, усталая, с прилипшими ко лбу волосами, и сообщила, что родилась девочка, мать жива, всё как будто хорошо. Она собиралась сказать ещё что-то деловое, но губы задрожали. Сын обнял её так, как, наверное, не обнимал уже много лет.
Я отвернулся к печи. В старом мире такие сцены показались бы