Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Сейчас переставлю.

— Сейчас он устал. Завтра. И прежде спросите, куда ему удобнее.

Я хотел объяснить, что не собираюсь распоряжаться, но сил на привычную ссору не осталось. Мы вместе отнесли дрова. Анна положила их аккуратно, чтобы утром не пришлось шуметь возле кровати, и вышла готовить ужин. Руднёв сидел у стола, листал раскрытую книгу и, когда я вошёл, закрыл её пальцем.

— Не носите по дому лицо человека, которому только что поручили мою казнь, — попросил он. — Я слышал то же самое, что вы.

— Вам не страшно?

— Страшно. Вы хотели, чтобы я это сказал? Вот, сказал. Теперь можно поужинать, пока еда горячая.

Но после ужина он сам заговорил о наших тетрадях. О листе, который мы начали заполнять летом, о разнице между опытами и о времени, которое проходило прежде, чем моя кровь попадала к больному. Я слушал и всё больше сердился: мне чудилось, что он торопится подвести работу к концу, как человек, которому сообщили день отъезда.

— Мы не нашли способа, — сказал я. — Не надо сейчас делать вид, будто нашли.

— Я не делаю. Я предлагаю работать, пока могу.

— Вы только что услышали, что нельзя утомляться.

— Читать две страницы — не то же самое, что таскать мешок. Не забирайте у меня всё в один день, Михаил.

Я уступил, но читал сам. Руднёв слушал, поправлял, просил вернуться к отдельной строке, а потом заснул прежде, чем мы закончили. Я ещё несколько минут держал книгу раскрытой, боясь пошевелиться. На его лице не было ни мудрости, ни покоя: только усталость старого человека, который наконец перестал стараться выглядеть бодрее.

* * *

Тем временем. Санкт-Петербург, январь 1835 года

В Петербурге новый год начинался с книг, которые надлежало открывать по должности. С первого января вступал в действие Свод законов Российской империи, подготовленный после многолетнего разбора прежних указов и установлений. Чиновник, привыкший пользоваться собственными выписками, теперь должен был искать действующее правило в систематизированном собрании; на столах освобождали место для томов, в канцеляриях переписывали ссылки, и старые привычки не исчезали оттого, что появились новые переплёты.

В одном из присутственных мест писарь сверял выписку о состоянии подданного. Бумага лежала перед ним недолго: имя, сословие, основание права, отметка о документе. За каждой подобной строкой могли стоять годы службы, смерть родителей, переезд, освобождение или утрата имущества, однако работа требовала не жизни, а верной формулировки. Писарь исправил ссылку, посыпал чернила песком и взял следующий лист.

Свод не обещал человеку справедливости в каждом столкновении с властью. Он давал ей упорядоченный язык, на котором можно было описать его положение. До Омска дойдут тома, извлечения и указания; кто-нибудь откроет нужный раздел, проверяя бумагу отставного фельдфебеля Андреева. В документе будет указан возраст. Отвечать за соответствие этого возраста лицу предъявителя придётся уже тому, кто сидит по другую сторону стола.

* * *

Зима не обрушилась на нас одним страшным днём. В октябре заделали щель возле кровати, в ноябре перенесли книги с верхней полки на нижнюю, в декабре стали приносить воду заранее, чтобы Руднёву не приходилось выходить ночью. Каждое изменение выглядело разумным и небольшим. Только когда он попросил убрать сапоги подальше, потому что теперь всё равно ходил по дому в мягкой обуви, я понял, сколько вещей уже переставили ради его слабости.

Кочетов сделал поручень на двух ступеньках у крыльца. Поручень вышел крепким, почти чрезмерно крепким, и Руднёв, испытав его ладонью, сказал, что теперь здесь можно поднимать артиллерию. Кочетов обиделся всерьёз: дважды переделывал опору, чтобы не шаталась, и пришёл показать работу в ожидании благодарности. Доктор понял это не сразу, потом позвал его обратно, попросил помочь спуститься и долго обсуждал высоту нижней ступени. После этого поручень перестали замечать. Он просто стал частью дома.

Анна перенесла расчёты в кухню, где было светлее и теплее её рукам. Руднёв сначала ворчал, что теперь дом превратится в трактир с конторой, а через неделю сам приходил туда пить чай. Он сидел сбоку, чтобы никто не задевал локтем, слушал разговоры о поставках и иногда вмешивался там, где его не спрашивали. Это сердило Анну и радовало меня: пока они спорили о том, сколько можно потратить на свечи, я слышал прежний дом.

После нового года такие вечера стали короче. Руднёв уходил первым, и разговор продолжался тише. Поначалу я тоже вставал вслед за ним, пока однажды он не обернулся в дверях.

— Останьтесь, Михаил. Вы ещё не допили. Я доберусь. Если потребуется, позову.

Я остался. За стеной были слышны шаги, потом скрип кровати. Анна налила мне ещё чаю и не стала объяснять, зачем старому человеку нужно иногда пройти двадцать шагов без свидетеля.

В феврале, после нескольких плохих ночей, выдался ясный день. Солнце добралось до края докторского стола, и Руднёв попросил меня подвинуть кресло: хотел сидеть в свету. Я принёс тетрадь, которую он назвал, устроился рядом и впервые за долгое время не спросил, как он спал. Мы читали до тех пор, пока солнце не ушло с бумаги.

— Когда потеплеет, надо будет поговорить, — сказал Руднёв, закрывая тетрадь.

Я понял, какой разговор он имеет в виду, и принялся собирать листы слишком тщательно.

— Ещё долго до тепла.

— Знаю. Поэтому и говорю заранее. Не решать сегодня, не спорить сегодня. Только не делать вид, что весна опять освободит нас от вопроса.

Я хотел ответить, но он уже протянул мне книгу, попросив поставить закладку. Вечером я отнёс старый кафтан обратно на чердак. Воротник был зашит, заплату Анна укрепила несколькими стежками; одежда теперь могла пролежать ещё много лет. Спускаясь, я услышал, как Руднёв позвал её и попросил закрыть дверь поплотнее. Внизу было тепло, пахло хлебом и сухими дровами. Я остановился на последней ступени, чтобы успеть войти в комнату с обычным лицом.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, подпишитесь на профиль автора, книгу и цикл «Эхо симбионта». Поддержите понравившуюся главу отметкой «Нравится» и оставьте комментарий: впечатление, вопрос, замечание или возражение. Ваше участие помогает книге находить новых читателей и продолжаться.

Глава 17. Дожить до весны

Омск, март — июнь 1835 года

В первое утро, когда с крыши закапало по-настоящему, Руднёв попросил открыть окно. Я решил, что ослышался: всю зиму он жаловался