Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Руднёв заставлял меня вспоминать каждую мелочь, и впервые улучшенная память оказалась не просто удобством, а почти отдельным инструментом исследования. Я закрывал глаза и видел комнату многолетней давности: цвет кожи больного, положение свечи, то, как тот держал чашку, какая рука дрожала сильнее. Не фотография — я не мог вызвать то, на что тогда не обратил внимания, — но всё замеченное когда-то возвращалось значительно чище, чем должно было.

— Вот это записывайте отдельно, — сказал Руднёв после третьего такого воспоминания.

— Что именно?

— Не симптом. Вашу память. Мы столько лет пользуемся ею как должным и всё ещё не описали, насколько она изменилась.

— Это к передаче какое отношение имеет?

— Может, никакого. А может, прямое. Мы ищем воздействие пассажира на организм и почему-то упорно считаем организмом только мышцы, кости и печень. Мозг тоже ваш орган, Михаил.

Эта мысль мне не понравилась и одновременно показалась очевидной.

— Фотографической памяти у меня нет.

— И слава богу. Я бы тогда вообще перестал с вами спорить о том, что было сказано десять лет назад.

— Вы и сейчас спорите, когда знаете, что я помню лучше.

— Потому что хорошая память не даёт вам права быть невыносимым.

Разговор впервые за несколько дней стал почти обычным.

Мы работали не каждый день и не подолгу. Руднёв сам установил предел: два часа утром, иногда ещё час после обеда. Если уставал — закрывал тетрадь без споров. Я, в свою очередь, перестал спрашивать каждые пять минут, как он себя чувствует. Наш старый договор наконец начал работать в обе стороны.

Через неделю на столе появился большой лист. Слева — имена прежних испытуемых. Справа — десятки граф. Ни одной строки с именем Руднёва там не было.

Я заметил это и почему-то испытал облегчение, хотя никогда всерьёз не собирался записывать его в кандидаты.

Алексей Матвеевич поймал мой взгляд.

— Даже не думайте.

— О чём?

— Вы слишком выразительно смотрите на пустое место внизу таблицы.

— Там ничего нет.

— Именно. И пока не появится причина, которой у нас сейчас нет, так и останется.

Он постучал пальцем по листу.

— Моя болезнь — это причина работать быстрее, а не причина делать меня подопытным. Не путайте эти две вещи. И себе не позволяйте путать.

— Я не путаю.

— Хорошо. Тогда повторите.

— Алексей Матвеевич…

— Повторите. Иногда правила полезны, когда люди начинают вести себя как идиоты. Кажется, это ваша формулировка.

Я вздохнул.

— Ваше состояние — повод быстрее разобрать старые данные. Не повод ставить опыт на вас.

— Вот теперь можем работать дальше.

К концу месяца у нас не появилось ответа. Зато исчезло несколько ложных вопросов. Мы увидели, что тяжесть исходной болезни сама по себе ничего не объясняет. Возраст тоже. Группа крови влияла на безопасность переливания, но не показывала, почему в одних случаях возникала краткая странная реакция, а в других не происходило вообще ничего. Доза не давала простой зависимости.

И всё же на листе начала проступать одна неприятная закономерность: во всех случаях, где мы видели хоть что-то похожее на ответ организма, материал попадал к человеку очень быстро после получения от меня. Там, где кровь стояла, охлаждалась, смешивалась или долго готовилась, реакции либо не было, либо она выглядела совсем иначе.

Руднёв обвёл несколько строк и отложил перо.

— Вот это уже не основание для опыта. Но это хотя бы вопрос, который стоит проверять.

— Свежесть?

— Возможно. Или время вне живого тела. Или температура. Или мы видим совпадение и через месяц будем смеяться над собой. Пока не знаю.

Мне хотелось ухватиться за слово «возможно» и превратить его в план. Раньше я бы так и сделал.

Вместо этого спросил:

— Что нужно, чтобы это стало основанием?

Руднёв улыбнулся.

— Вот теперь вы задаёте правильный вопрос.

Он взял чистый лист и написал сверху: «Что повторялось во всех неудачах». Потом подумал, зачеркнул «неудачах» и написал: «во всех опытах».

— Почему исправили?

— Потому что если заранее назвать их неудачами, мы будем искать только причину провала. А мне хочется понять, что вообще происходило, даже если результат оказался не тем, которого мы ждали.

Я посмотрел на пустое место ниже заголовка. За двадцать лет мы накопили столько записей, что ими можно было заполнить шкаф, а самый важный лист снова оказался почти чистым.

На этот раз это не раздражало.

Пока на нём было мало написано, мы хотя бы не выдавали надежду за знание.

* * *

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Глава 16. Время по-разному

Омск, осень 1834 — февраль 1835 года

К осени в нашем дворе стало тише. После продажи части дела исчезла привычная утренняя сутолока: больше не приходилось разнимать возчиков, деливших место у ворот, и искать человека, который вчера вечером обещал выгрузить железо, а утром обнаружил у себя неотложную болезнь. Освободившийся сарай Кочетов велел очистить, оставшиеся подводы поставили под навес, и впервые за несколько лет дождь не превращал середину двора в месиво, по которому люди пробирались, держась за оглобли. Я сам добивался порядка, однако теперь, проходя мимо пустого сарая, всё ещё заглядывал внутрь, словно там могли остаться наши прежние планы.

Анна Васильевна не мешала мне заглядывать, пока я не начинал предлагать, чем немедленно занять освободившееся место. В тот день я пришёл к ней с мыслью устроить отдельную кладовую для муки и застал за расчётами зимних запасов. Возле её локтя лежал небольшой шерстяной лоскут; временами она откладывала перо, заворачивала в него правую кисть и продолжала читать, придерживая лист левой рукой.

— Кладовую можно устроить, — сказала она, выслушав меня. — Только сперва скажите, кто станет менять пол и чем вы собираетесь платить.