Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Живы, — сказал он. — Зимой было подозрительно тихо. Пожалуйста, откройте, только ненадолго.

Я вынул ткань и поддал тугую раму. В комнату вошёл воздух, пахнувший мокрым деревом, конским навозом и дымом; далеко от этого запаха до весенних садов, но доктор вдыхал его с таким удовольствием, что я отступил от окна и дал ему побыть одному. Вернулся через несколько минут под предлогом проверки печи и застал его в кресле. Он успел утомиться, пока стоял, но всё ещё смотрел наружу.

— Закрывайте. Теперь можно верить, что март наступил, а не выдуман Анной Васильевной для моего утешения.

Рама сошлась с трудом. Я уложил ткань обратно и хотел поздравить его с тем, что зима кончилась, однако слова не подошли к человеку, который сидел передо мной. Он пережил её, но не оставил позади. На ногах появились отёки, дыхание требовало осторожности, а несколько месяцев, проведённых в комнате, словно уменьшили весь дом до расстояний, которые он мог пройти без отдыха.

Осенью мне казалось, что достаточно дождаться весны. Я назначил её пределом собственного страха, как когда-то назначал переправу концом трудной дороги. Теперь мы добрались, и выяснилось, что впереди тоже дорога, только никто не мог сказать, куда она ведёт. Руднёв это понимал лучше меня. Он попросил принести письма и, прежде чем я успел спросить о самочувствии, начал диктовать ответ врачу, которому давно обещал уточнение к своим наблюдениям о крови.

Я писал медленнее, чем он говорил. Приходилось возвращаться, переспрашивать, вычёркивать слово, а он сердился, что я исправляю его мысль ещё до того, как понял. Через полчаса мы почти поссорились, после чего доктор сел удобнее, сам прочёл написанное и признал, что фразу действительно следовало сократить.

— Видите, — сказал он, — я ещё могу согласиться с вами. Значит, состояние тяжёлое, но не безнадёжное.

Мне стало легче от этой обычной несправедливой шутки. Потом он попросил отложить продолжение: устал. Я хотел дописать хотя бы страницу, чтобы дело не осталось незавершённым, и вовремя остановился. Унёс лист не в запертый шкаф, а на стол возле двери — туда, откуда его легко взять завтра.

Хозяйство тоже выходило из зимы, и оказалось, что моё отсутствие в прежней работе не произвело никакой катастрофы. Кочетов уже распределил ремонт подвод, договорился о досках и только по большой покупке пришёл ко мне. Я сразу нашёл, к чему придраться: один расход превышал сумму, о которой мы договаривались. Он терпеливо объяснил, почему не стал ждать, потом повторил, потому что я слушал всё ещё как начальник, которого забыли спросить.

— Михаил, — сказал он наконец, — ты мне поручил распоряжаться. Я и распоряжаюсь. Если бы ждал тебя по каждой доске, люди простояли бы два дня. Можешь считать, что я потратил лишнее. Только сначала сосчитай, сколько стояло бы ожидание.

Я вернулся к бумаге. Лишнее действительно выходило меньше. Кочетов не торжествовал и от этого смущал сильнее. Он потёр поясницу, поднялся не так легко, как прежде, и спросил, не надо ли чего для Руднёва. Я ответил, что пока ничего, а он всё равно оставил возле двери небольшой клин: хотел поправить кресло, у которого шаталась ножка. Сказал, что доктор снова отказался признать, будто сидеть на качающемся стуле утомительно.

Когда Кочетов ушёл, я долго держал расходный лист. Мне вспомнился молодой солдат, которого я когда-то подставил своим поспешным вмешательством. Я помнил это как собственный урок, но теперь видел человека, прожившего после того урока много лет и научившегося принимать решения без меня. Не всё, что происходило с другими, должно было становиться продолжением моей биографии.

* * *

В конце марта Анна Васильевна сказала, что собирается продать первый дом. Я переспросил, хотя понял сразу. От дома оставался небольшой доход, пока там жила семья мастерового, но они уезжали; печь требовала ремонта, нижние брёвна тоже, и искать новых жильцов Анна не хотела. Деньги намеревалась отделить для дочери. Та всё чаще говорила о свадьбе, и мать уже перешла от недовольства женихом к расчёту, сколько потребуется белья.

— Я думал, вы не станете продавать, — сказал я.

— Потому что жалко? Мне тоже жалко. Но я не хочу каждый год отправлять туда человека проверять крышу только ради того, чтобы дом оставался моим. Дети выросли в нём. Теперь им нужно другое.

Я предложил съездить вместе. Анна посмотрела на меня с удивлением, потом согласилась. До того места было недалеко, но она всё же попросила подводу: дорога подмёрзла, ноги болели, а обратно предстояло везти оставшиеся вещи. Раньше она бы пошла пешком и заставила дочь идти рядом, чтобы по дороге успеть обсудить половину домашних дел.

В доме пахло не так, как я помнил. Здесь готовили другую еду, возле входа сушилась детская одежда, а комната, где стоял стол Руднёва, была заставлена кроватями. Хозяйка хлопотала, извинялась за беспорядок, хотя мы приехали смотреть не порядок, и Анна скоро увела её к печи. Я остался в сенях, увидел зарубки на косяке и протянул руку.

Отметки были неровные, часть почти исчезла под грязью. У одной сохранилась цифра, у другой — начатая буква, которую ребёнок, должно быть, хотел вырезать сам. Я помнил, как Анна ставила старшего спиной к дереву, велела не тянуть шею и рукой опускала ему плечо. Он всё равно пытался стать выше. Теперь этот человек приезжал к нам со своей женой, говорил о работе и, когда мать повышала голос, терпеливо дожидался, пока она закончит.

Анна подошла и долго молча смотрела на косяк. Я предложил снять его, когда дом продадут. Сразу начал объяснять, что можно поставить новый, хозяину разницы не будет, а эти отметки мы сохраним.

— Нет, — сказала она. — Не нужно.

— Почему? Это недолго.

— Я знаю. Только не надо тащить ко мне дверной косяк. Вы потом захотите ещё печь сохранить: возле неё дети спали.

Она улыбнулась, но, повернувшись к хозяйке, спросила, не станут ли здесь сразу всё перестраивать. Та ответила, что не знает: будущий покупатель ещё не решил. Анна кивнула слишком быстро и пошла к сараю. Я последовал за ней, уже не предлагая спасать дерево.

Мы нашли небольшой сундук и