Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Позже Анна дала мне подержать внучку. Я приготовил ладони так, будто она собиралась вложить в них хрупкий инструмент, и получил строгую поправку: голову нужно поддерживать иначе. Ребёнок оказался тёплым, тяжёлым ровно настолько, чтобы я боялся уронить, и сердито сморщился, когда я изменил положение.

— Уже не нравится, — сказал я.

— Ей всё пока не нравится. Вы бы тоже сердились, если бы вас разбудили, завернули и передавали из рук в руки.

Анна забрала девочку и села рядом. Её больная кисть двигалась осторожно, но уверенно; она знала, как устроить свёрток, как освободить лицо от ткани и как проверить, не холодно ли. Я смотрел на неё и вдруг перестал видеть женщину, которую время безжалостно у меня отнимает. Она стала бабушкой. В её жизни произошло то, чего я не мог получить ни выносливостью, ни памятью, ни умением дожить до следующего века.

Доктору ребёнка принесли на другой день. Он спросил разрешения взять, дождался, пока Анна поможет ему, и некоторое время молчал. Девочка спала, открыв рот. Руднёв наклонил голову, чтобы разглядеть её ближе, и я видел, как он старается не дрожать руками.

— Не улыбайтесь так, — сказала Анна. — Она потом станет требовать, чтобы ей всё позволяли.

— Вы обвиняете меня заранее. Я всего лишь собираюсь научить её не верить словам взрослых без проверки.

— Вот этого мне и не хватало.

Он засмеялся тихо и попросил забрать ребёнка, потому что устал. После ухода Анны я хотел предложить ему лечь, но Руднёв удержал меня за рукав.

— Я хочу увидеть, как она пойдёт, — сказал он. — Почему-то подумал об этом сейчас. Не обо всём, что мы оставим после себя. Просто хочу однажды посмотреть, как она доберётся от стула до стола.

Я сел обратно. Он ещё держал мой рукав, как будто опасался, что я побегу осуществлять его желание, не дослушав.

— Знаю, что вы хотите жить, — сказал я.

— Знаете, но иногда разговариваете со мной так, будто я обязан уже примириться. Не обязан, Михаил. И не хочу. Я не буду делать вид, что прожитые годы сделали меня достаточно мудрым, чтобы легко оставить оставшиеся.

— Я никогда не просил вас примириться.

— Нет. Вы просите беречься так, чтобы у нас до весны оставался человек, с которым ничего нельзя сделать. Иногда мне кажется, что я уже только бережённый.

Я хотел ответить про ночные приступы и отёки, но он сам кивнул, словно услышал.

— Я помню, зачем это нужно. Сегодня не спорим. Сегодня хороший день. Просто запомните, что мне хочется увидеть, как она пойдёт.

Я запомнил. Намного лучше, чем хотелось.

* * *

В мае Руднёв начал выходить во двор. Первую прогулку подготовили так тщательно, что он почти отказался: шаль, кресло, подушка, место без ветра, заранее принесённая чашка. Анна велела нам обоим перестать мешать, сама помогла ему надеть верхнюю одежду и выпроводила на солнце. Он дошёл до кресла, сел и десять минут наблюдал за мальчишкой, который учился точить простую деревянную деталь.

Мальчик скоро заметил наблюдателя и стал ошибаться. Руднёв спросил, как его зовут, выслушал и велел не стараться быстрее только потому, что старик смотрит. Через некоторое время они уже разговаривали о том, зачем человеку нужны десять пальцев, если он всё время норовит лишиться одного. Я принёс чай, и доктор попросил оставить чашку, не проверяя, сможет ли он поднять её сам.

В тот день он дошёл обратно без остановки. Я почувствовал такое облегчение, что вечером разрешил себе разговор о будущем ремонте комнаты. На следующий день Руднёв почти не вставал. Я начал искать причину: много сидел на ветру, слишком долго говорил, выпил лишнего. Марков, пришедший к вечеру, сказал, что один хороший день не объясняет следующего плохого. Иногда больному просто бывает легче, а потом снова труднее. Мне хотелось закономерности, которую можно исправить, и он не дал мне её.

Дочь Анны заходила с женихом, показывала купленную ткань, советовалась насчёт сроков. Мать ругала цвет, потом признавала, что другой всё равно не было, и помогала разложить полотно. В комнате доктора этот разговор слышался приглушённо. Руднёв просил открыть дверь: ему нравилось слушать, как строят планы люди, не обязанные каждый день сверяться со своим пульсом.

В июне я получил письмо Тимофея. Он писал о детях, о домашней работе, о мелком несчастье, которое успело разрешиться прежде, чем письмо отправили. Почерк стал менее бойким; некоторые слова пришлось перечитать. Тимофей спрашивал, не собираюсь ли я когда-нибудь приехать, и добавлял, что Мариля уже не верит моим обещаниям.

Я прочёл письмо доктору. Он слушал с закрытыми глазами и, когда я закончил, велел ответить сегодня, пока я не выдумал уважительную причину для отсрочки. Потом попросил описать Тимофею наш двор и внучку Анны. Мне хотелось сообщить, что зиму мы пережили, но я не знал, как рассказать про Руднёва без тревоги и без лжи.

— Напишите, что я ворчу, — предложил он. — Это он представит.

Я написал. Добавил, что мы ждём тёплых дней, что работа стала спокойнее и дом по-прежнему полон людей. Не сказал, как часто теперь ночью встаю, прислушиваясь к стене. Когда дошёл до обещания приехать, остановился. Руднёв открыл глаза, посмотрел на перо в моей руке и отвернулся к окну. Он не потребовал обещания, которое я не мог выполнить.

Вечером пришёл Ян Каминьский. Переводы он принёс через Фёдора, как и прежде, но на этот раз задержался у ворот и попросил доктора посмотреть печатную заметку. Речь шла о комете, возвращения которой ожидали в этом году. Руднёв заинтересовался сразу, велел впустить Яна и расправил лист с таким вниманием, что я почти поверил: сейчас ему совсем не больно.

Они обсуждали наблюдения, расчёты, возможность найти подходящую трубу. Я слушал вполуха, пока не услышал имя Галлея. Потом числа сами сложились в памяти. Тысяча восемьсот тридцать пятый. Следующее возвращение — тысяча девятьсот десятый. Я знал обе даты из другой жизни, где они принадлежали истории астрономии и никому не причиняли боли.

Ян ушёл. Руднёв ещё рассматривал заметку, потом спросил, почему я молчу. Я ответил не сразу: трудно было произнести мысль, которая казалась и нелепой, и страшно возможной.

— Если