Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
К вечеру ответ почти закончили. Фёдор ушёл за чистой бумагой, а Руднёв остался смотреть на свои старые записи. На одной странице почерк был мелким, ровным, уверенным. Я заметил, что он положил рядом сегодняшнюю правку и сравнивает не мысль, а буквы.
— Хотите, я всё перепишу? — спросил я.
— Нет. Он уже переписывает. Я просто смотрю.
Руднёв подвинул мне лист, который когда-то считал неудачным: слишком длинное описание, слишком много лишнего. Теперь он собирался его использовать, потому что там подробно сохранилось наблюдение, выпавшее из краткой версии.
— После меня не выбрасывайте черновики сразу, — сказал он. — Но и не храните каждую кляксу только потому, что я её поставил. Сначала разберите. Вместе с человеком, который умеет читать врачебные записи, а не просто скучает по старому доктору.
Я поднял голову. Он видел моё лицо и не стал смягчать сказанное.
— Мне это нужно, Михаил. Я не готовлю вам памятник. Я прошу не потерять то, что может пригодиться другим.
— Мы сами разберём.
— Хорошо. Начнём сами. И всё равно скажите, что поняли.
Я сказал. Он благодарно кивнул, словно разговор касался только хранения бумаг, потом долго укладывал их обратно. Я помогал, а из головы не выходило, что он уже представляет комнату без себя и назначает мне работу в этой комнате.
На другой день принесли трубу. Она принадлежала человеку, который пользовался ею для земли, а не для неба, и была не такой большой, как я ожидал. Ян долго проверял стекло, наводил на крышу в конце улицы, велел мне смотреть и объяснял, куда поворачивать. Я видел дрожащий край печной трубы, слишком близкий и одновременно странно далёкий, и чувствовал детское удовольствие от обычного увеличения. Руднёв стоял возле окна, нетерпеливо дожидаясь своей очереди.
Когда ему передали прибор, он не сразу смог удержать его удобно. Я поддержал локоть, будто так и требовалось по устройству, и доктор позволил. Несколько минут он смотрел на ту же крышу, потом опустил трубу и сказал, что она годится. Ян уточнил, что для наблюдения нужно будет устроить опору. Кочетов, слышавший разговор, сразу начал предлагать деревянную.
Они спорили о креплении до обеда. Анна велела убрать прибор со стола, чтобы можно было поставить еду. Я молча смотрел, как Руднёв объясняет Кочетову, где именно труба должна поворачиваться, и старался не думать, что раньше держал бы её без чужих рук.
* * *
Тем временем. Санкт-Петербург, лето 1835 года
В столице утвердили новый университетский устав. Он менял порядок управления, усиливал положение попечителей учебных округов и заставлял университетскую жизнь соотноситься с административной властью теснее, чем прежде. Текст читали по-разному: чиновник искал границы полномочий, профессор — порядок утверждения, студент узнавал лишь ту часть, которая могла коснуться его ближайшего года.
На медицинском занятии молодой слушатель задавал вопрос о наблюдении, которое не совпадало с прочитанным. Преподаватель мог рассердиться на тон, мог признать, что случай следует разобрать, мог отложить спор до конца лекции. Ни один устав не устранял этого короткого промежутка между привычным объяснением и фактом, который мешал ему остаться удобным. В нём по-прежнему начиналась работа знания.
Врачи переписывались, сообщали случаи, сомневались в чужих выводах. От некоторых корреспондентов приходили только аккуратные мнения, от других — слишком смелые обещания. Далёкий Омск не стоял вне этой переписки: имя старого военного врача можно было встретить на конверте, а его осторожную фразу — переписать в выписку. Руднёв не знал, сколько раз его письмо будет прочитано и кем. Он лишь старался оставить в нём то, чему мог отвечать собственной памятью.
* * *
Август оказался щедрым на хорошие дни. Я запомнил их особенно крепко: доктор ходил до ворот, один раз спорил с Анной стоя и не заметил этого, пока она сама не велела сесть; смеялся над письмом Тимофея; разбирал принесённую Яном заметку, забыв о времени. Иногда мне казалось, что весенние страхи были преувеличены и зима просто истощила его больше обычного.
Потом он пропускал ужин, потому что не мог дойти до кухни. Я относил еду в комнату, возвращался и старался говорить прежним голосом. Дом уже научился не расспрашивать меня сразу. Анна спрашивала позже, когда никто не слышал, а Кочетов на следующее утро заходил поправить что-нибудь, что вовсе не нуждалось в ремонте.
Однажды доктор заметил это и попросил Кочетова принести работу действительно полезную. Тот явился с маленьким ящиком для бумаг: крышка не закрывалась, петля просела. Они долго обсуждали устройство, потом Руднёв помогал держать дерево, пока Кочетов менял крепление. Я вошёл и застал их с опилками на одеяле. Хотел немедленно прекратить, но доктор посмотрел на меня раньше, чем я заговорил.
— Стол далеко, — объяснил он. — Здесь удобно. Анна Васильевна потом ругаться будет, так что лучше вы молчите: второго наказания мы не вынесем.
Они убрали опилки сами, насколько сумели. Анна всё равно обнаружила, принялась ворчать, потом вынесла подстилку и постелила другую. Я помог ей вытряхнуть ткань. Она сказала, что не собирается запрещать старому человеку держать дощечку, пока он способен, и попросила не убирать из комнаты всё, что напоминает работу.
Постепенно мы научились отличать помощь от привычки стоять над душой, но успех оставался непрочным. В плохую ночь я забывал всё, чему научился, и утром начинал распоряжаться за двоих. Руднёв сердился, я оправдывался. Потом он засыпал, а я сидел возле окна и пытался придумать, как на следующий день вести себя иначе. Никакого последовательного превращения в мудрого человека со мной не происходило.
В сентябре мы начали искать комету. Первые вечера уходили на то, чтобы разобраться с трубой, положением на небе и собственной торопливостью. Я видел множество звёзд, не мог удержать нужный участок и чувствовал себя обманутым, хотя никто не обещал, что небесное тело явится по первому требованию. Ян приносил расчёты, Руднёв проверял, понимает ли я, куда смотреть, а Кочетов стоял рядом и спрашивал, почему для такой простой вещи нужно столько бумаги.
Доктор на первые наблюдения не выходил. Я потом пересказывал ему, как мы ничего не нашли, и он смеялся: теперь хотя бы можно не подозревать меня в выдумке. Когда небо затягивало, мы смотрели в окно на облака, будто могли