Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
В один из ясных вечеров Ян задержался у трубы дольше обычного, затем позвал меня без торжественности. Я наклонился, посмотрел и сначала ничего не различил. Он велел не торопиться. Постепенно рядом со знакомым участком звёзд проступило слабое туманное пятно, вытянутое в сторону. Я отодвинулся, вернулся к стеклу, ещё раз посмотрел и понял, что вижу.
В детстве мне показывали яркие изображения комет, а в прежней жизни я привык к снимкам, на которых любой предмет предъявляли лучше, чем человек мог рассмотреть сам. Здесь свет был слабым, глаз уставал, корпус холодил ладони. Именно от этой скромности зрелище оказалось настоящим. Оно существовало без нас, двигалось по своей дороге и всего на несколько вечеров вошло в наш маленький двор.
Я отправился к Руднёву. Он слушал внимательно, спросил, уверен ли Ян, затем попросил на следующий ясный вечер вынести кресло. Я начал говорить о холоде; доктор дал мне закончить и сказал, что понимает, но хочет посмотреть сам. Мы договорились, что он выйдет ненадолго и вернётся, если почувствует хоть малейшее недомогание. Анна приготовила одеяло, Кочетов выбрал место у стены, куда меньше задувало, а я всё равно несколько раз проверил, нет ли сквозняка.
К вечеру собрались почти все. Старший пришёл с женой и девочкой, которую держали подальше от трубы; младшая привела жениха. Анна ворчала, что ужин теперь придётся подогревать, но тоже вышла и принесла ещё одну шаль. Руднёв позволил укутать себя, пожаловался на нашу изобретательность в области одежды и, когда я подал руку, поднялся без спора.
До кресла мы шли медленно. Под ногами скрипел песок, за воротами кто-то проехал, в окне кухни горел свет. Я держал доктора под локоть и чувствовал, что он бережёт дыхание. Хотел предложить повернуть обратно, но он сам остановился, отдышался и попросил продолжать. У кресла Ян уже приготовил трубу на опоре, чтобы Руднёву не пришлось держать её на весу.
Он смотрел долго. Я боялся, что неудобно наклонил голову, что не видит, что устал, а доктор наконец отодвинулся и тихо сказал, куда повернуть, чтобы рассмотреть лучше. Потом передал место Анне. Она уверяла, что уже видела небесных чудес достаточно, но задержалась у стекла и дважды спросила, то ли пятно ей показывают. Ян терпеливо объяснил. Анна выпрямилась, посмотрела прямо в небо и снова наклонилась к трубе, словно хотела сопоставить оба изображения.
— Надо же, — произнесла она. — А если бы не знала, прошла бы мимо и ничего не заметила.
Девочка на руках у матери проснулась и заплакала. Отец унес её в дом, младшая следом забежала за вещью, Кочетов стал обсуждать с Яном устройство опоры. Руднёв сидел в кресле, и я присел возле него, чтобы не заставлять поднимать голову.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь видел. А вы уже дважды. Что скажете?
Я мог сказать многое о небесной механике, о будущем возвращении, о фотографии и полётах, которые в его мире ещё не существовали. Но смотрел на тёплый свет из окна, на Анну с шалью, на его руки поверх одеяла и не мог отделить комету от нашего сегодняшнего вечера.
— Не хочу смотреть следующую один, — сказал я.
Доктор не ответил сразу. Потрогал край одеяла, спросил, не дует ли мне, и только потом произнёс:
— Вы можете и не увидеть следующую. Мы про вас тоже ничего не знаем наверняка.
— А если увижу?
Он посмотрел в сторону окна.
— Тогда, надеюсь, рядом будут люди. Не могу обещать вам нас, Михаил. Даже если бы вы старели как все, не мог бы.
Я знал это и сердился на знание. Анна подошла, увидела наши лица и спросила, о чём говорим. Я повторил не всё, только про следующее возвращение. Она некоторое время стояла молча, потом подтянула шаль у докторского плеча.
— Если доживёте, расскажете кому-нибудь, как мы сегодня собирались. Только не сочиняйте, что я с самого начала хотела смотреть. Я и сейчас думаю, что ужин остынет.
Руднёв улыбнулся. Я тоже, хотя горло всё ещё было сжато. Мы помогли ему подняться, передали трубу следующим и медленно пошли в дом. Позади спорили, кто что увидел; в кухне разогревали еду, ребёнка уже успокоили. В тот вечер никто не сказал ничего особенно мудрого, и всё же я впервые представил будущее не только как пустую комнату после ухода всех близких. От этого оно не сделалось желанным, но перестало быть совершенно пустым.
* * *
Тем временем. Европа, осень 1835 года
В европейских обсерваториях комету наблюдали иначе. Там готовили приборы, проверяли расчёты и отмечали положение на небе так, чтобы запись могла быть сопоставлена с чужой. Возвращение Галлеевой кометы ждали; у учёного было право ошибиться в наблюдении, но не превращать ожидание в увиденный факт. Непогода, слабый свет и устройство инструмента вмешивались в работу не меньше, чем нетерпение наблюдателя.
Один помощник записывал числа под диктовку, другой готовился повторить наведение. Их имена могли не попасть в рассказ о знаменитом возвращении, однако именно их внимательность должна была пережить ночь. На столе оставался лист, который позже прочтёт человек, не видевший этого неба и не знавший этих голосов.
Комета вернётся в 1910 году. Те, кто будет ждать её тогда, получат другие инструменты и новые сведения, но им всё равно придётся различать предсказанное и наблюдённое. Небесное тело соединяло поколения, не сохраняя ни одного наблюдателя; продолжалась работа, а люди, передававшие её друг другу, сменялись.
* * *
Утром Руднёв попросил бумагу. Записал год, несколько слов о трубе и о том, что мы видели. Почерк оказался крупнее обычного, в середине строки буквы чуть поползли вниз. Я предложил переписать начисто, но он покачал головой: это не письмо в журнал. Сложил лист и дал мне.
— Положите к вашим вещам. Потом будете спорить, кто первым нашёл. Я хочу иметь свидетельство, что это был Ян.
Я убрал бумагу в карман. Доктор видел, как осторожно я её складываю, однако не пошутил. Попросил принести чай и до вечера больше не говорил о следующей комете.
В начале октября холод вернулся в дом раньше, чем мы были готовы признать. По утрам изо рта у ворот шёл пар, в комнатах хотелось придвинуться к печи, Анна снова попросила утеплить нижний край двери.