Тайна Ведьминого леса - Татьяна Филатова

находился, во время столь сложного маневра «не плыла» перед ним. Открыв же глаза, Миша громко вскрикнул, отчего тошнота и боль тут же многократно усилились, однако сорваться с места и убежать, как того требовал от него инстинкт самосохранения, Михаил не мог: он смотрел на серое, жуткое лицо той, о ком только слышал, а видел лишь издалека, той, которую называли «женщиной из тумана», что забирала жизни, высасывая их из груди своих жертв. Мрачный, неживой, но в то же время и не мертвый взгляд был устремлен на Михаила и, казалось, пронзал его насквозь. Глаза словно светились в темноте, и в них было все: злость, ненависть, скорбь, обида, печаль. Сафронов хотел отвернуться, чтобы не видеть то, что он видел, но к еще одному движению тяжелой, чугунной головы его тело было не готово. Это от нее, что была так близко к нему, исходил такой странный, непонятный, противный запах. Михаил, чувствуя, как от страха его тело бросило в холодный пот, против воли разглядывал ту, что когда-то, вероятно, была женщиной, а сейчас же – живым мертвецом, который и не умирал, но и не жил. Ее кожа была лишь немного светлее той стены, к которой они оба были прислонены; ее длинные, спутанные волосы свисали с головы, напоминая гниющую, почерневшую траву, что долгое время пролежала в стоячей воде; от крайней худобы ключицы, как и ребра на груди, выступали сквозь истончившуюся серую кожу; а грязное, полуистлевшее платье напоминало половую тряпку, которую накинули на вешалку. Но если перед Михаилом – безжалостная убийца, которая затащила его в свое логово, чтобы выпить его кровь и сделать последней, десятой жертвой этого цикла убийств, то почему на ее тонкой, неестественно худой шее и таких же худых запястьях – оковы, от которых к стене идут цепи? Кто их надел на нее?

- Помнишь, я обещал, что расскажу тебе о своей семье? – раздался откуда-то из темноты знакомый Михаилу голос. – Я думаю, что пришло самое время.

Сафронов округлил глаза, будучи по-прежнему вынужденным смотреть ими на жуткую, прикованную к стене женщину, что сидела рядом с ним. Холодный пот, которым минуту назад покрылось его тело, казалось, теперь стал горячим от закипающей внутри крови. Мысли путались, но прилив ярости тут же распутывал их, пытаясь разложить в по-прежнему чугунной голове все по полочкам. И все равно ничего не выходило…

Послышались шаги, и Михаил, приложив все усилия и превозмогая боль и тошноту, повернул голову вправо – туда, откуда и исходил слабый источник света, а еще голос, услышав который, лейтенант Сафронов вмиг почувствовал себя униженным и обманутым.

- Моя дорогая Лиза, - проходя рядом с Михаилом и жуткой женщиной на цепи, печально проговорил Вадим. – Я так ее любил, а она любила меня. Все было настолько неожиданно и так неправильно… Она жила тогда еще в Англии, - Вадим, держа в руке фонарь Михаила, стоя прислонился к стене напротив, - а я же все никак не мог покинуть Россию. Признаюсь, - он улыбнулся женщине в цепях, которая также перевела свой взгляд с Михаила на него, - я вечно искал предлоги остаться здесь. Да ты и так это знаешь – я говорил это уже тысячу раз… А потом я заболел. Оспа. Смешно, правда? Но тогда не было прививок, не было антибиотиков, жаропонижающих или противовоспалительных препаратов. Был только мой отец… Я знал, что он всю свою жизнь посветил поиску лекарства от всех болезней. Он стал одержим им, когда умерла моя мать… Он говорил, что делает мне обычное переливание крови, я же просил его лишь перестать меня мучить, понимая, что умираю. Но он не сказал тогда, чью кровь мне влил… Я умер, однако, ненадолго: я помню ту агонию, помню, как задыхался, как не мог поймать ртом воздух, и как потемнело в глазах. А наутро я проснулся словно от долгого, крепкого сна, вот только чувствовал я себя странно… Да, определенно, мне было лучше. Намного лучше! Я бы даже сказал: превосходно! – Вадим рассмеялся. – Так хорошо мне не было никогда. Но я смотрел на отца, что сидел у моей постели, и ощущал биение в его груди – каждый удар, словно я держал в своих руках его сердце.

Отец мне все объяснил. Он признался, что боялся потерять меня – единственного, весьма позднего сына, боялся, что, если я умру, он никогда не увидит внука, а потому и решился перелить мне кровь от того, кого люди называют вампиром. Тогда я и узнал, над чем на самом деле он работал всю свою жизнь: он пытался адаптировать кровь этих существ под человеческий организм, сохранив главное ее свойство – бессмертие, но убрав другое, менее приятное качество, а именно – потребность в человеческой крови. У него так и не вышло…

Елизавета не убивала тех людей, чьи смерти ей приписал сброд, что заявился тогда в наш дом. Их убивал я. Поначалу я делал это редко, но потом мне становилось все сложнее обуздывать желание, особенно когда в доме отца появилось так много людей: Анна, Вики, Мари, Петр... Я был уверен, что справлюсь, но тогда у меня совсем не было опыта и силы воли. Теперь-то я знаю, что они приходят с годами... Я всегда любил свою жену, - он снова посмотрел на женщину в цепях, - но я боялся навредить ей. И все же навредил, пусть даже и не своими руками.

Они перебили всех, кроме моего отца. Так они думали. Наивные… - Вадим усмехнулся. – На мне не было живого места, но все раны затянулись. Да, я потерял много крови, но быстро восполнил потери. И все же в тот момент я думал не о себе: когда я очнулся, лежа в собственной крови, вокруг уже было тихо. Отец – единственный человек, выживший в тот страшный для нашей семьи день, опустив голову, сидел на ступенях между колоннами. Он знал, что я рано или поздно приду в себя, но он убивался, виня себя во всем, что произошло. Я же спешил ни к нему, а в подвал… Это было ужасно, - Вадим отвел взгляд – было видно, что ему все еще тяжело это вспоминать. – Я держал на руках тело сына, не веря в то, что его больше нет. А потом я услышал тихий стон… - он снова взглянул на Елизавету. – Моя Лиззи еще дышала. Она лежала рядом с сестрой,