Дотянуться до легенды 3 - lanpirot
— А что он за человек? Был рад приходу немцев?
— Насколько я знаю — нет. Человек в годах — ему за шестьдесят. Беспартийный, к большевикам тоже особого тепла не испытывает: его брата в тридцать седьмом году забрали. Так что человек он… так скажем, нейтральный. Ни рыба, ни мясо.
— Понятно… Но попробовать стоит. Старый барон Вебер — большая величина в городе. Да и генерал-майор фон Лангерман с ним дружбу водит. Думаю, можно попробовать договориться… Давайте его адрес.
Зубов взял листок бумаги и быстро написал адрес:
— Улица Пушкинская, дом семь. Квартира двенадцать.
— Понял, — кивнул я, пряча листок в карман. — Спасибо, Пётр Михайлович.
— Удачи. И… береги себя, — произнёс Зубов, крепко пожимая мне руку.
Я пожал ему руку и вышел из квартиры. До улицы Пушкинской я добрался минут за десять. Шёл переулками, стараясь не попадаться на глаза патрулям: хоть пропуск и был при мне, но лишний раз мозолить глаза фрицам не хотелось. Да и тратить время на всевозможные проверки не было желания.
Седьмой дом оказался типичной дореволюционной постройкой: два этажа, кирпичные стены, облупившаяся штукатурка, кованые решётки на окнах первого этажа. Подъезд — тёмный, с тяжёлой дубовой дверью и облупившейся краской на стенах. Квартира двенадцать оказалась в конце коридора, рядом с ней висел мятый почтовый ящик с номером квартиры.
Звонка рядом с дверью не было, пришлось стучать. Ждать пришлось долго — минуты три, не меньше. Я уже начал думать, что хозяина нет дома, когда за дверью послышались неторопливые, шаркающие шаги. Затем щёлкнул замок, и дверь приоткрылась.
В щель выглянул пожилой мужчина — худой, с редкими седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад.
Лицо — бледное, с глубокими морщинами, глаза — серые, уставшие, за тонкими стёклами очков в металлической оправе. На нём был старый пиджак с аккуратной заплаткой на локте, но выглядевший вполне опрятно.
Пожилой учитель внимательно посмотрел на меня через стёклышки очков. Настороженность в его глазах я прочёл влет.
— Вам кого, молодой человек? — спросил он.
— Барфус Генрих Робертович? — вежливо поинтересовался я. — Меня зовут Николай. Я от Петра Михайловича Зубова.
Услышав имя Зубова, мужчина кивнул:
— А, от Петра Михайловича… Заходите, молодой человек, не стойте в дверях. Только не шумите, пожалуйста — соседи у меня в последнее время нервные.
Он распахнул дверь, и я шагнул в небольшой коридорчик — чистый, аккуратный. На вешалке висел видавший виды матерчатый плащ, у стены стояли старые калоши. Я прошёл в маленькую комнату — небольшую, но уютную. У стены стоял книжный шкаф, забитый книгами. Посреди комнаты — круглый стол, накрытый белой скатертью.
— Присаживайтесь, — Барфус указал на стул напротив стола, а сам сел в старое продавленное кресло. — Что же вы хотели от меня, молодой человек? От старого учителя немецкого языка?
— У меня к вам срочное дело, Генрих Робертович, — ответил я, присаживаясь на указанное место. — Мне нужен учитель немецкого — для меня и ещё для одного человека. Нужно поправить произношение, ну и всё остальное…
— Простите, молодой человек, но я уже занят — немцы привлекли меня переводчиком в комендатуру. Я бы и с радостью вам помог, но свободного времени у меня, увы, нет.
— А если я договорюсь с комендатурой?
— Боюсь, мой юный друг, у вас ничего не получится, — уныло произнёс Барфус.
— Я бы не стал делать столь скоропалительные выводы, Генрих Робертович. Я сейчас работаю на барона фон Вебера. Слышали о таком?
Барфус приподнял бровь:
— Господи, Карл Фридрихович что, вернулся из Германии?
— Уже неделю как здесь, — кивнул я. — Он вполне может договориться…
— Можете мне не объяснять, — усмехнулся учитель. — Я прекрасно знаю, кто такой фон Вебер. Я давно с ним знаком…
Глава 12
Барфус тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. В его глазах появилась тоска.
— Я преподавал немецкий язык в Рославльской мужской гимназии. Ещё до революции. И сын Карла Фридриховича — тогда ещё молодой Максимилиан — был одним из моих учеников.
Я чуть не присвистнул от неожиданности. Вот это поворот! Значит, Барфус учил немецкому самого Макса Вебера! Такого учителя старый барон не мог не одобрить.
— Он был лучшим учеником, — продолжил Барфус, и в его голосе прозвучали тёплые нотки, — ведь немецкий — это его второй язык. Мы, этнические немцы, никогда не забывали своих корней, даже проживая в России не первым поколением… — Он помолчал, потом горько усмехнулся. — Жаль, что всё так вышло… И ведь хорошо жили до революции… А после всё наперекосяк пошло…
Я молчал, не перебивая старого учителя, давая ему выговориться. Видимо, нечасто он разговаривает на эти темы.
— У меня вот брата в тридцать седьмом забрали — ни за что, по доносу какого-то завистника. Дали пять лет лагерей. Не пережил. Мне бы теперь радоваться приходу немцев… Но, нет, глядя, что они творят на нашей земле… Я перевожу много документации в комендатуре… И ужасаюсь… Советскую власть я после всего не могу. Но немцы… Я не ожидал такого… Я почти перестал спать, молодой человек… — грустно закончил он и замолчал.
— Понимаю вас, Генрих Робертович, — ответил я. — Я тоже не в восторге от всего происходящего. Но что по моему вопросу? Будете меня учить?
— Хорошо, — произнёс наконец учитель. — Я согласен. Если Карл Фридрихович сумеет договориться с комендатурой. Мои нервы больше не выдержат этого кошмара. Вы хоть знаете, что они намерены сделать с евреями?
— Что? — спросил я, хотя прекрасно это знал.
— Нет-нет, я не буду вам этого говорить, — замотал головой старый учитель. — Но это чудовищно! Так люди не должны… Когда приступать?
— Для начала нам нужно переговорить с Карлом Фридриховичем. Мы к нему успеваем, если пойдём прямо сейчас.
Он поднялся из кресла, подошёл к шкафу и достал оттуда более приличный пиджак — тёмно-синий, без заплаток. Надел его, поправил воротник рубашки, повязал старый, но чистый галстук. Он преобразился буквально на глазах — из уставшего старика превратился в уважаемого педагога.
— Пойдёмте, — произнёс он, беря с полки потёртый кожаный портфель. — Я готов к собеседованию.
Мы вышли из квартиры. Барфус запер дверь, мы спустились по лестнице и вышли на улицу. Барфус, несмотря на возраст, шагал бодро. По дороге он молчал, лишь изредка поглядывал по сторонам. До особняка Веберов дошли минут за десять. Ворота были открыты — у входа топтался Савелий, что-то опять поясняя Штемпелю. Потом его взгляд упал на Барфуса, и в глазах старика мелькнуло