Холостяк. Выжить после развода - Виталий Штольман
– И вы туда же, да? Цензура, мать ее. Как по мне, злая колдунья в прошлой жизни точно в гестапо работала, учитывая ее методы лечения.
– Ты хочешь, чтоб нашу газетенку закрыли?
– А че закрыли-то? Я ж ничего не сказал такого, все ж очевидно, Менгеле – тот еще мудак, все по ветру, какие претензии.
– Ну, знаешь ли, времена нынче неспокойные, лучше лишний раз не нарываться.
– А чего нарываться-то?
– Не надо, я сказал.
– Зря!
– А ты чего, кстати, пришел?
– Антон Палыч, у меня испытательный срок прошел.
– Так ты ж его проболел половину?
– И что? Срок есть срок.
– Говоришь как прокурор области!
– Сплюнь… те!
– Ну ладно, уговорил!
– Отлично, тогда обсудим финансовую сторону вопроса. Я хочу сотку.
– Виталь, а я хочу Анджелину Джоли.
– Так она ж старая!
– Кому старая-то?
– Мне.
– Так хочу ж ее я.
– Антон Палыч, чего вы меня забалтываете? Я все выкупил, не прокатит. Сто тысяч хочу. И это мое последнее слово.
– Сорок.
– Сто сорок?
– Просто сорок.
– Сто.
– Сорок.
– Ладно, девяносто пять.
– Ты торговаться к Моисеевичу иди, он это дело любит. А тебя вот нет, – заржал Зубов.
– Ну хотя бы девяносто.
– Ладно, сорок пять и точка.
– По рукам!
– Вот жук ты, Штольман.
– Таков путь.
– Начало-о-о-ось! Отвали от меня со своими «Звездными войнами».
– Это вот вы зря! Там такая глубина философии в первой трилогии.
– Виталя, все, отстань. Не хочу это слушать.
– Ну и ладно, это темная сторона силы в вас говорит, – обиженно сказал я. – Побегу тогда, а то у меня там новый квартирант.
– Кто на этот раз?
– Скрипач.
– Что-то не похоже на тебя. Слишком просто. Предыдущие были колоритнее.
– Да прям, у меня самый разгар войны с Шопеном.
– Кто это?
– Человек с роялем, что надо мной живет.
– А вот это уже интересно. Жду материал.
– Все будет, Антон Палыч.
Мне начинала нравиться моя жизнь, учитывая, что победа над Шопеном близка. С утра я долбал по нему «Рамштайном», а вечером уходил гулять в гаражи к Аркадьичу, тогда-то за дело брался Паганини со своим кривым смычком. Шопен держался неделю, затем сдался и прибежал. Чуть звонок своим тощим длинным пальцем не сломал. Паскуда!
– Ба-а-а-а! Какие люди! – заржал я, когда увидел Шопена на пороге. – Мсье Шопен! Каким ветром?
– Виталий, вы изверг! И не называйте меня Шопеном. Я, конечно, польщен, но в вашем посыле слышу лишь издевку к моему таланту.
– А что это?
– Сначала эти звуки ада, а еще и скрипач ваш недоделанный. Нельзя так издеваться над инструментом.
– Паганини – гений, мне нравится.
– Паганини – гений, но не ваш.
– Не согласен.
– Значит, вам медведь на ухо наступил, – нервничал Шопен.
– Может, «Рамштайн» вечером послушать?
– Прекратите заниматься моральным насилием. Что за фашистские методы?
– А вы со своим роялем не занимаетесь насилием?
– Я – пианист! Я – хороший пианист!
– Вот и пианите в своей консерватории. Мне вот все это на хрен не нужно.
– Вы, Виталий, сволочь, мешающая искусству.
– На вкус и цвет, как говорится. Мне вот «Рамштайн» нравится – какой голос у Линдеманна, какая музыка, м-м-м.
– Виталий, не паясничайте.
– А вы чего, собственно, пришли? О ваших негодованиях я слышал не раз, впрочем, и сейчас ничего нового.
– Как бы больно мне ни было от этих слов, но я пришел заключить мир.
– Может, пакт о ненападении? Дружба у нас вряд ли получится.
– Называйте сие как хотите, только прекратите! – Шопен разнервничался.
– А что мне делать с Паганини? Нельзя дать таланту погибнуть.
– Да нет у него таланта! Я все слышал.
– Есть! Просто его надо развивать.
– Хорошо-хорошо, пусть днем играет, в будни, когда меня нет дома.
– Я подумаю.
– Вита-а-а-алий!
– Что?
Шопен достал из пакета фиолетовую коробку и протянул мне.
– Кур-ва-зь-е, V-S-O-P, – прочитал я этикетку. – Французский, что ль?
– Да.
– Так с этого и надо было начинать!
– Надеюсь, мы поняли друг друга?
– Уи.
– До свидания, Виталий!
– Оревуар, монсеньор.
Шопен ушел. Я заглянул к Паганини, он что-то копошился в шкафу.
– Николя! Ты че там потерял?
Паганини аж отпрыгнул и свалился на пятую точку.
– Ты чего так пугаешь?
– Носок, что ль, второй ищешь? У меня вот с этим тоже всегда проблемы, я поэтому разноцветные теперь покупаю, очень удобно, рекомендую.
– Да нет!
– Ну не суть, Шопен оценил твои старания. Вот благодарность от преданных поклонников, – я показал ему трофейный коньяк.
– Чего?
– Мы заключили пакт о ненападении. Теперь никакого рояля и «Рамштайна».
– А скрипка?
– Можешь теперь нормально играть, но только днем, в будни, когда меня не будет.
– Ну спасибо.
– Ты чего там расселся? Пошли отмечать победу.
– Да-да, иди, я сейчас.
Как же приятно, когда тебя окружают люди, с которыми ты на одной волне. К Шопену это не относится, а вот Паганини – нормальный чувак, душевный, веселый. Хорошо, что эта чехарда с квартирантами закончилась. Да и в целом все вроде устаканилось. Можно окунуться в житейские радости, например, посетить мой любимейший Люберецкий клуб ценителей высокого искусства. Он располагался в городской библиотеке номер 58. Обычной и ничем от других не отличающейся, однако ж тут периодически собирались все непризнанные и непонятые. Художники. Писатели. Поэты. Даже драматурги и сценаристы. Они себя таковыми считали, а кем являлись на самом деле, большой вопрос. Там проводили выставки и чтения, иногда спектакли. Я-то, конечно, ничего не читал, ибо обилие мата в моих произведениях может ранить тонкие и еще не окрепшие душонки залетных начинающих. Мы с Лёвкой, вооружившись армейской фляжкой с коньяком, в которую смело залезало 0,7 коньяка, располагались на последних рядах стульев между книжными стеллажами и самоутверждались в этом сборище неудачников. Все мы считали себя прожженным андеграундом, ибо в этом веке никого из нас не издавали в нормальных издательствах или журналах, не ставили в театрах и не показывали на экранах, а некоторых вообще никогда.
У меня была масса вопросов к индустрии,