Холостяк. Выжить после развода - Виталий Штольман
Главное – не повторить историю Ван Гога. Хотелось бы хоть минуту славы застать еще при жизни и иметь все уши целыми.
– Играешь?
– Ну да! Вам нравится скрипка?
– Соседу моему нравится! – заржал я.
– О, прикольно, мы можем вместе с ним играть.
– Так, объясняю первый и последний раз. Мы с тобой должны выгнать этого Шопена навсегда, чтобы рояль замолчал на какое-то время. Это дело принципа. Ты либо со мной, либо валишь отсюда. В конце останется только один! Понял, Дункан Маклауд?
– Кто?
– Эх, молодежь, молодежь! Стыдно такие вещи не знать.
– А комнату-то дайте посмотреть!
– Заходи! – улыбнулся я.
В этот момент снова раздалась музыка сверху.
– Знаешь, что отлично подходит к этому бесящему звуку в субботу утром?
– Что?
– «Рамштайн».
– Вы сейчас серьезно?
– Давай на «ты», Паганини!
– Ну давай, только без Паганини!
– Это единственный скрипач, которого я знаю.
– Ожидаемо.
Я достал диск «Рамштайна» и воткнул в музыкальный центр. Да-да, у всех олдов типа меня есть такая штуковина. Тиль Линдеманн взял тяжелую ноту, а я навалил волюмэ.
– И долго так будет? – заорал скрипач.
– Пошли прошвырнемся по району. Я тебе все покажу, – заорал я в ответ.
Мы вышли из подъезда и сели на лавочку, а куда тут еще идти. Достопримечательностей как-то негусто. Это в Москву ехать за ними надо, а тут жизнь, причем самая настоящая, которая ебет страдающих людей.
Где-то вдалеке доносился «Рамштайн».
– Куришь?
– Ага!
Мы закурили.
– Смотри, прикол сейчас будет!
– Где?
– Во-о-он на том балконе! – я указал ему на соседский балкон.
– Долго?
– Ща-ща!
Спустя пять минут на балкон выбежал Шопен.
– Штольман, сука! – помахал своим дрочливым кулачком он мне, тощая ручонка вообще не вызвала страха.
– Это классика! – заорал я ему.
– Это звуки Люцифера! – орал Шопен.
– У каждого своя классика!
– Выключи!
– Сдаешься?
– Выключи, кому говорю!
– Пошли обратно! А-то сейчас участковому звонить пойдет. Ему, в принципе, насрать, но если он не в духе, то может поднять свою толстую жопу и провести долгую, нудную лекцию о важности социальной тишины.
– Ага.
– Так, Паганини, дальше в ход вступаешь ты.
– Не называй меня Паганини.
– Да ладно тебе, зачетно ж. А как тебя звать-то? Никколо?
– Ну почти, Коля я.
– Что значит «почти»? Никколо – это Коля! – рассмеялся я, выключая музыкальный центр. – Самый настоящий Никколо, Никколо Паганини.
– Коля я Арбузов.
– Перестанешь в переходах играть – возьми псевдоним, а то Арбузов че-то стремно.
– Думаешь?
– Сто процентов. Бери что-то на итальянский манер. Росси. Алегро. Грано. Только уж не борщи, да Винчи и Феррари уже заняты.
– Обязательно! – расхохотался Паганини. – А как ты про переходы догадался?
– Видок у тебя не консерваторский.
– Я вне системы. Мне нравится играть, а там у них правила, ранги, все это бред какой-то, есть музыка…
– Слушай! – перебил я его. – А ты можешь прям хреново играть?
– Зачем? – удивился Паганини.
– Как это зачем? Чтоб Шопен с ума сошел и съехал. Видал, он уже на грани. Нужен контрольный в голову. Смычком!
– Могу.
– Отлично, Никколо! Только одно правило. Играть будешь, когда меня не будет дома, а то мне в дурку еще рановато.
– Окей! – заржал он.
– А ты, кстати, когда заедешь-то?
– Да считай, заехал уже!
– Что-то вещей у тебя как-то негусто. Ты что, странник с котомкой и скрипкой?
– Типа того. От мамки решил съехать.
– Дело хорошее! В общем, вот твои апартаменты. Можешь тут двигать, крутить все что хочешь, только картину со Скруджем не трогай, она к деньгам.
– Ага, – рассмеялся скрипач.
– И помни одно правило!
– Да, хорошо, хорошо!
– Повтори, какое.
– Зачем?
– Повтори, говорю!
– Играть, когда тебя нет дома!
– Отлично!
– Вот я как раз через пару часов в газету пойду, можешь расчехлять свой инструмент.
– А ты что, журналист?
– Смотри, никому об этом больше не ляпни. Я – гений литературной мысли Виталий Штольман собственной персоной, а это так, временные сложности.
– Понял, понял, – снова заржал Паганини.
«Веселый какой парень! – подумал я. – Ржет и ржет! Долбит, что ль, чего? Да не, он же скрипач, приличный, наверное, человек, первый нормальный мой квартирант, да еще и Шопена выгнать поможет. Прям-таки отлично. Считай, джекпот сорвал».
Прошло уже больше двух месяцев с момента, как я стал взрослым, а это значило, что пора идти в газетку и качать права, ибо теперь я не студент, а ученый муж, то есть испытательный срок закончился, и вправе акула пера требовать свой завышенный гонорар.
Охранник на входе в редакцию дернулся было, чтоб со всей пролетарской ненавистью отшмонать залетного, но я с размаху сунул ему под нос постоянный пропуск, пояснив, что тут всерьез и надолго. От досмотровых мероприятий отвертеться не вышло, но их проводил он уже без энтузиазма. Хозяин калитки потерял интерес к моей персоне, ибо знаю я о нем все – кто он и что он.
– Здоров, человек без селезенки!
– Виталя, тебе это когда-нибудь надоест? – не поднимая глаз от какого-то текста выдал Зубов.
– Антон Палыч, ну это ж не я вас Антон Палычем назвал, это к родителям все вопросы.
– Так померли уж! – обыденно сообщил Зубов.
– Смерть – это часть жизни.
– Ты давай не обесценивай людское горе.
– Да молчу, молчу.
– Моисеевич тут рвал и метал, когда ты в три погибели валялся и материал не представлял. Грозился уволить, пришлось поручиться за тебя.
– Вот прям и поболеть нельзя. Ох, Антон Палыч, вы не поверите, так плохо мне было, так плохо. Чуть не издох, представляете? Но старая злая колдунья поставила меня на ноги.
– Так какая ж она тогда злая, если на ноги поставила?
– Взамен она забрала мою душу и подвергла пыткам.
– Виталя! – заржал Зубов. – Хорош! Я читал об этом в твоем материале. С Менгеле, конечно, ты