Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Не можете. Вы только что десять минут ждали, когда я спрошу.

В последующие недели Руднёв действительно начал говорить о воде. Осторожно. Не про бактерии, не про микробов и не про теорию, которой здесь всё равно никто не мог проверить. Он ссылался на наблюдения, на необходимость чистоты, на опасность загрязнения колодцев и на то, что при любой кишечной болезни питьё должно быть безопасным.

Я помогал чем мог.

На нашем дворе ввели правило: вода для питья — только из определённого колодца и по возможности кипячёная; ведра для хозяйства и для кухни разные; отходы не выливать возле источника. Работники ворчали, потому что кипятить воду было долго и дрова стоили денег.

Анна решила вопрос быстрее научных объяснений.

— Кто пьёт сырую, когда я сказала кипятить, тот потом сам стирает свои штаны, если заболеет.

После этого сопротивление заметно снизилось.

Но настоящая проблема пришла не в виде болезни.

Пришла в виде остановившихся подвод.

Карантины и проверки на западных дорогах ломали привычные сроки. Часть товаров задерживалась. Письма шли дольше. Деньги зависали между людьми. Купцы, которые ещё весной охотно давали товар с отсрочкой, осенью требовали расчёт сразу.

Наше снабжение золотых промыслов вдруг оказалось привязано к тому, что происходило за тысячи вёрст.

Я впервые по-настоящему понял, что торговая сеть — это тоже организм.

Пережми один сосуд далеко от сердца — и где-то на окраине начнёт неметь рука.

Кочетов принёс расчёты и положил передо мной.

— Если следующая партия железа не придёт до зимника, потеряем сезон.

— Сколько?

Он назвал сумму.

Я присвистнул.

— Есть запас?

— Есть. Но если всё влить туда, весной будем закупать муку на честное слово.

Анна сидела рядом и молчала.

Я посмотрел на неё.

— Что?

— Жду, когда вы предложите заложить дом.

— Я не собирался.

— Уже хорошо.

— Я думал продать часть золота.

Она немного расслабилась.

Золото у меня всё ещё оставалось — не состояние сказочного старателя, но достаточно, чтобы пережить несколько неудачных сезонов. Раньше мне было жалко трогать его. Металл, найденный собственными руками, почему-то воспринимался иначе, чем деньги от торговли.

Я достал спрятанные свёртки.

Кочетов посмотрел на них без восторга.

— Вот теперь понимаю, почему ты два года так довольно улыбался.

— Я не улыбался.

— Улыбался. Особенно когда говорил, что сезон был «средний».

Анна взяла небольшой самородок, повертела на ладони.

— И ради этого вы неделями стояли в ледяной воде?

— Когда находишь первый, вопрос звучит иначе.

— А потом?

— Потом примерно так же, как вы сейчас спросили.

Часть золота продали.

Дом не тронули.

Это решение оказалось важнее суммы.

Потому что впервые я спасал дело не тем, что рисковал общим имуществом, а тем, что расставался с собственным запасом.

Никто не похвалил.

И правильно.

Взрослого человека вообще редко нужно хвалить за то, что он оплатил собственную ошибку.

Тем временем. Варшава, ноябрь 1830 года

Пока Россия пыталась остановить холеру, в Царстве Польском начиналось восстание.

Ночь с 17 на 18 ноября по старому стилю, которую потом назовут Ноябрьской, началась с выступления группы молодых военных и заговорщиков. Они рассчитывали поднять части, захватить важные пункты и изменить положение Польши в составе Российской империи.

События быстро перестали быть делом небольшой группы.

Варшава оказалась охвачена восстанием. Российские силы ушли из города. В январе 1831 года польский сейм объявит Николая I лишённым польского престола.

После этого политический конфликт окончательно станет войной.

Русская армия пойдёт на запад.

Будут Грохов, Остроленка, штурм Варшавы, тысячи убитых и раненых.

Будет ещё одна вещь, о которой в тот момент мало думали в Омске.

После поражения восстания тысячи людей окажутся далеко от Польши.

Часть — в Сибири.

И через несколько лет Омск снова наполнится людьми, для которых дорога на восток будет не путешествием, а наказанием.

О польском восстании я узнал раньше большинства знакомых не потому, что будущее снова подарило мне чудесное предвидение.

Просто я ждал.

С 1825 года я внимательнее относился к датам, которые хотя бы смутно помнил из школы. Про ноябрь 1830-го память отзывалась увереннее, чем про отдельные битвы: Польское восстание, Николай Первый, подавление, эмиграция, ссылки.

Когда пришли первые слухи, я не удивился.

Руднёв заметил.

— Вы опять знали?

— В общих чертах.

— И что будет?

— Подавят.

— Уверенно?

— Да.

Он помолчал.

— Ненавижу такие разговоры.

— Почему?

— Потому что для вас это воспоминание. Для них сейчас всё ещё может закончиться иначе.

Я хотел возразить, что для меня тоже когда-то это было настоящим настоящим, но понял, что сказал бы глупость. Для людей в Варшаве будущее ещё не случилось. Для меня оно существовало как выцветшая страница учебника.

— Знаете имена? — спросил он.

— Почти нет.

— Тогда хотя бы не пытайтесь играть пророка.

— Не собирался.

— Вы каждый раз не собираетесь. Потом смотрите на календарь и начинаете ждать беду.

Он говорил раздражённо, но не из-за меня.

Война означала раненых, больных, расходы, новые перемещения войск. А холера шла рядом с армиями так охотно, будто сама числилась по военному ведомству.

Весной 1831 года сообщения стали хуже.

Петербург заболел.

До нас дошли рассказы о беспорядках, о толпах, которые обвиняли врачей в отравлении воды, о разгромах больниц. Кто-то уверял, что чиновники специально хоронят живых. Другой рассказывал, что лекари получают деньги за каждого умершего.

Руднёв слушал и становился всё мрачнее.

— Вот поэтому медицина без доверия ничего не стоит, — сказал он однажды. — Можно иметь самый правильный метод. Если человек уверен, что вы пришли его убивать, он не даст даже воды.

— Иногда люди действительно приходят убивать от имени государства.

— Конечно. Именно поэтому доверие нельзя потребовать приказом.

Он посмотрел на меня.

— Вам это тоже полезно помнить.

Я понял намёк.

После Петра и Саввы мы спорили о следующем опыте несколько раз. Я считал, что ждать бессмысленно: у нас есть деньги, наблюдения, знание групп крови, возможность выбирать добровольцев. Руднёв отвечал, что знания о способе передачи всё ещё нет.

— Мы хотя бы знаем, что прямое переливание моей крови большинству не подходит.

— Прекрасно. Осталось выяснить, что подходит.

— Для этого нужны опыты.

— Для этого нужна гипотеза, которая отличается от «давайте ещё раз и посмотрим».

— Вы сами всю жизнь ставите опыты.

— Именно поэтому я знаю, чем опыт отличается от повторения ошибки.

Разговоры становились длиннее и тяжелее.

Раньше я мог надавить чином, силой, уверенностью. Теперь ни одного из этих преимуществ не было или не должно было быть.

Руднёв не зависел от меня.

И всё чаще говорил «нет» без объяснения, которое могло бы меня убедить.

Учиться принимать это оказалось тяжелее, чем принимать приказы.

Летом 1831 года у нас заболел один из работников склада.

Не холерой.

Обычное кишечное расстройство после испорченной еды.

Но первые несколько часов никто не хотел подходить.

Слухи уже сделали своё дело.

Мужик лежал в подсобке, его жена плакала у двери, а двое соседей уверяли, что нужно срочно вывезти его за город, пока «зараза не пошла».

Руднёв пришёл злой.

—