Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
Анна немного расслабилась. Видимо, ждала спора.
— Если берём новый двор, доля должна быть записана. Моя. И Кочетова, если он вкладывается. Чтобы никто никого не держал милостью.
Я молчал достаточно долго, чтобы Руднёв отложил книгу.
— Михаил, — сказал он спокойно, — она права.
— Я знаю.
— По лицу не видно.
— Мне можно знать и не радоваться одновременно.
Анна чуть усмехнулась.
— Тогда договорились?
— Сначала найдём дом. Потом разберёмся, как правильно оформить.
— Вот теперь договорились.
Позже, уже ночью, я долго лежал без сна.
Двадцать пять лет я мечтал, что однажды никто не сможет распоряжаться моей жизнью без согласия.
И едва получив это право, первым делом предложил другим жить на моей земле и моём слове.
Привычки менялись медленнее статуса.
В соседней комнате кашлянул Руднёв.
Один раз.
Потом второй.
Я прислушался.
Тишина.
И понял, что наша настоящая спешка всё это время была не со службой, не с золотом и даже не с домом.
Она сидела за стеной, старела и всё чаще делала вид, что просто устала.
Примечание автора
Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».
И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.
Глава 12
Восточная болезнь
Глава 12. Восточная болезнь
Омск — Москва — Петербург, 1830 — 1831 годы
Весной 1830 года мы нашли дом, который понравился всем по разным причинам.
Мне — двором.
Анне — двумя отдельными половинами, где можно было жить рядом и не друг у друга на голове.
Кочетову — сараем и навесом, под которые помещалось столько товара, что он впервые за всё время нашего общего дела сказал: «Ну, это уже похоже на хозяйство».
Руднёву понравилась комната с двумя окнами.
Он вошёл туда, постоял у стены, посмотрел, как падает свет, и спросил:
— А стол здесь встанет поперёк?
— Если хороший стол.
— Значит, найдём хороший.
Хозяин, пожилой чиновник, переезжавший к сыну, наблюдал за нами с выражением человека, который ещё не решил, продаёт ли дом состоятельным людям или впускает организованную шайку. Особенно его смущало, что деньги приносил я, вопросы задавала Анна, строения осматривал Кочетов, а Руднёв интересовался только окнами, водой и тем, можно ли поставить во дворе отдельную печь для кипячения инструментов.
— Вы лекарь? — наконец спросил хозяин.
— Бывает.
— А господин Андреев?
Руднёв повернулся ко мне.
— Он теперь свободный человек. Пока ещё сам не понял, чем это опасно.
Я попросил Алексея Матвеевича помолчать хотя бы до подписания бумаг.
Сделка заняла дольше, чем я ожидал. Анна настояла, чтобы её долю не оставляли на словах. Кочетов тоже вложился и потребовал зафиксировать, что складские строения относятся к общему делу, а не к моему личному дому. Пришлось несколько раз ходить к человеку, который понимал в бумагах лучше нас, переписывать условия и слушать, как он объясняет очевидные вещи так, будто перед ним трое особенно способных детей.
Раньше я бы рассердился и сделал по-своему.
Теперь терпел.
Не потому, что стал мудрее.
Просто уже знал, сколько стоит чужая зависимость от моего хорошего настроения.
К июню переехали.
Первую неделю мы только таскали вещи. Книги Руднёва заняли отдельный шкаф и ещё половину стены. Анна ругалась на пыль. Дети исследовали двор, как новую страну, и за два дня нашли лаз под забором, который взрослые не заметили при четырёх осмотрах. Кочетов требовал вынести из сарая старый хлам. Я хотел починить ворота, потом обнаружил протекающую крышу, потом скрипящий пол в задней комнате.
Свобода снова оказалась ремонтом.
Но вечером, когда все наконец разошлись, я вышел во двор и впервые за много лет понял, что знаю, где буду спать завтра.
Не в казарме.
Не на постоялом дворе.
Не там, куда направят приказом.
Здесь.
Это чувство оказалось сильнее, чем я ожидал.
Руднёв вышел следом, сел на скамью у стены и некоторое время молчал.
— Хорошо, — сказал он наконец.
— Дом?
— Нет. Что вы перестали оглядываться на ворота.
Я посмотрел на него.
— Я оглядывался?
— Всю жизнь, сколько вас знаю.
— На войне это полезно.
— А дома утомительно.
Я хотел ответить, что дома у меня раньше почти не было, но не стал. Он и так знал.
* * *Тем временем. Москва, осень 1830 года
В конце лета в Москве начали говорить о болезни, которую многие сначала считали очередным преувеличением чиновников и врачей.
Холера уже двигалась по империи.
Она пришла не как привычная горячка, которую знали по деревням и гарнизонам. Человек мог утром разговаривать, есть, жаловаться на обычную слабость, а к вечеру превратиться в обезвоженное тело с провалившимися глазами, судорогами и почти исчезнувшим пульсом.
Врачи спорили о природе болезни.
Одни считали её заразной и требовали кордонов, карантинов, изоляции.
Другие видели причину в воздухе, испарениях, местных условиях, страхе и образе жизни.
Пока учёные спорили, население делало то, что люди делают всегда, когда страшно и непонятно: хваталось за всё одновременно.
В домах пахло уксусом, дёгтем, камфорой и хлорной известью. Покупали чеснок. Курили помещения. Избегали незнакомцев. Слухи размножались быстрее болезни.
В Москве власти начали выпускать специальные ведомости о состоянии города, пытаясь остановить панику официальными сводками.
Но цифры не успокаивали.
Они только подтверждали, что люди действительно умирают.
Карантины останавливали движение товаров и людей. Купцы злились. Дворяне уезжали. Бедные не могли уехать и подозревали, что богатые знают что-то, чего им не говорят.
Через несколько месяцев холера дойдёт до Петербурга.
Там страх станет ещё опаснее болезни.
А далеко в Омске мы пока получали только письма, задержанные обозы и слухи.
* * *Первое письмо о холере Руднёв прочитал дважды.
Потом потребовал второе.
Потом третье.
Я наблюдал за ним и понимал, что он раздражён не меньше, чем заинтересован.
— Что?
— Ничего хорошего. Все пишут разное. Один уверяет, что зараза передаётся от человека человеку. Второй видел, как в одном доме заболел один и никто больше. Третий клянётся, что главное — воздух. Четвёртый советует окуривать помещение так, что больной скорее задохнётся от лечения.
— Кипятить воду.
Он посмотрел на меня.
— Почему?
Я пожал плечами.
— В моё время холера связана с грязной водой. И с тем, что выходит из больного. Не знаю точного механизма, но знаю достаточно: чистая вода, мыть руки, нечистоты подальше от колодцев, посуду кипятить.
Руднёв снял очки.
— Это вы помните уверенно?
— Да.
— Не как золото возле Кии?
— Увереннее. У нас холера — уже известная инфекция. Возбудитель… — я остановился. — Бактерия. Мелкая живая дрянь, которую без прибора не увидишь.
— И вы предлагаете мне объявить в Омске, что болезнь переносят невидимые животные из воды?
— Нет. Я предлагаю вам сказать, что кипячёная вода безопаснее. Научное объяснение придумайте сами.
Он усмехнулся.
— Вот за это я вас и люблю как источник знаний. Вы приносите мне готовый вывод и оставляете доказательство в следующем столетии.
—