Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

срок, цифра показалась больше человеческой жизни. Потом перестала быть числом и превратилась в походы, имена, могилы, зимовки, ранения, повышения, переводы. Армия отняла у меня почти всю молодость этого тела и одновременно дала всё, что я имел в новом мире: Тимофея, Руднёва, навык держаться среди людей, возможность не остаться крепостным крестьянином до смерти.

Теперь мне предлагали просто продолжить.

— Нет, ваше благородие. Благодарю. Но нет.

Командир покивал, словно другого ответа и не ждал.

— Дело у вас своё есть, говорят.

Я насторожился.

— Небольшое снабжение.

— Небольшое. Мне вчера жаловались, что вы цену на хороший инструмент держите ниже двух купцов разом. Очень небольшое.

Я промолчал.

Он усмехнулся.

— Не бойтесь. Я не торговый пристав. Только не забывайте: пока бумаги не получили и из списков не исключены, вы всё ещё на службе. Не устроьте напоследок приключение.

Это прозвучало почти как проклятие.

Я следующие две недели старался не отходить от дома дальше госпиталя.

Когда документ наконец оказался у меня, я прочитал его дважды. Потом третий раз — уже не потому, что не понял, а потому что хотел запомнить каждую складку бумаги.

Память услужливо сохранила всё.

Я вышел за ворота.

Караульный отдал честь.

Я автоматически ответил.

Прошёл двадцать шагов и остановился.

Никто не окликнул.

Никто не спросил, куда направляюсь.

Никому не требовалось объяснение.

Свобода оказалась не открытой дверью.

Она оказалась отсутствием человека за спиной.

Я стоял посреди улицы и не знал, куда идти первым делом.

Домой?

К Руднёву?

На склад?

В трактир, напиться просто потому, что теперь можно?

Последняя мысль показалась настолько глупой, что я выбрал её.

До трактира дошёл, вошёл, заказал водки, выпил одну рюмку и понял, что больше не хочу. За соседним столом спорили двое приказчиков. В углу кто-то кашлял. На полу было грязно. Никакого вкуса свободы водка не приобрела.

Я оставил деньги и вышел.

Анна встретила меня во дворе.

— Ну?

Я молча протянул бумагу.

Она вытерла руки о передник, взяла осторожно, хотя читать умела медленно, и начала разбирать строки. До середины не дошла.

— Всё?

— Всё.

— Совсем?

— Если государь лично не передумает.

Она улыбнулась, потом неожиданно перекрестилась.

— Слава Богу.

Это подействовало сильнее водки, приказа и подписи.

Я отвернулся к навесу, потому что глаза вдруг защипало совершенно не по сезону.

Анна сделала вид, что ничего не заметила.

— Значит, завтра сможете съездить с Кочетовым на новый склад? Он третий день ждёт.

Я засмеялся.

— Вот она, свобода.

— А вы что думали? Лежать будете?

— Хотя бы сутки.

— Лежите сегодня. Завтра поедете.

Она вернула бумагу и ушла к кухне.

Всё было правильно.

Свобода не отменяла обязательств.

Она только делала их моими.

* * *

Первые месяцы после отставки я постоянно ловил себя на ожидании приказа.

Просыпался до рассвета, хотя вставать никто не требовал. За едой автоматически считал людей. В дороге отмечал, где поставить часового. Если кто-нибудь из работников опаздывал, первая формулировка в голове начиналась со слова «приказываю».

Кочетов однажды не выдержал.

— Михайла, ты теперь нам кто?

— В каком смысле?

— Вот именно. Если хозяин — скажи. Если товарищ — не командуй так, будто мы завтра в караул.

Мы стояли на складе, где три мужика разгружали ящики с железом. Я только что в третий раз объяснил, как их ставить, хотя Кочетов занимался грузами ещё тогда, когда я думал, что хороший бизнес состоит из купить подешевле и продать подороже.

— Я деньги вложил.

— Я тоже.

— Меньше.

Он прищурился.

— Значит, чем больше денег, тем громче голос?

Я уже открыл рот, потом закрыл.

Один из грузчиков старательно смотрел в сторону.

— Ладно. Как ставить будешь?

— Так же, как ты сказал. Только потому, что так удобнее, а не потому что фельдфебель велел.

Это было унизительно и полезно.

Армия научила меня отвечать за людей. Теперь приходилось учиться жить среди тех, кто мог в любой момент сказать: «Не нравится — делай сам».

Анна в этом деле была ещё хуже Кочетова.

Она вообще не признавала мой бывший чин аргументом.

— Мы расширяемся слишком быстро, — сказала она вечером, когда я разложил на столе расчёты новой партии инструмента.

— Спрос растёт.

— Спрос сегодня растёт. А вы считаете, будто будет расти всегда.

— Золото никуда не денется.

— Золото — нет. Покупатели могут.

— В тайгу всё больше людей идёт.

— И всё больше купцов везёт им те же лопаты. Вы не один вспомнили, что старателю надо есть.

Я постучал пальцем по цифрам.

— Даже при снижении цены остаётся прибыль.

— Если груз дойдёт. Если приказчик не сбежит. Если лошади не падут. Если вам не придёт в голову снова самому уехать на месяц мыть золото.

— Последнее вообще не относится к расчётам.

— Как раз относится. Каждый раз, когда вы уезжаете, Кочетов ругается, я считаю дважды, а Руднёв делает вид, что не ждёт вас у ворот.

Я посмотрел на Алексея Матвеевича. Он сидел у печи с книгой и очень внимательно изучал одну страницу уже минут десять.

— Я ничего не жду, — сказал он.

— Конечно, — ответила Анна. — Вы просто каждый вечер спрашиваете, не приехали ли обозы с востока.

— Это научный интерес.

— К Михаилу?

— К обозам.

Я убрал расчёты.

— Хорошо. Партию не увеличиваем до весны.

Анна кивнула так спокойно, будто не только что выиграла спор.

Руднёв перевернул наконец страницу.

— Отставка идёт вам на пользу.

— Чем именно?

— Вы начали иногда слышать слова «не надо» до того, как всё испортите.

Я хотел напомнить ему несколько его собственных медицинских решений, но посмотрел на руки, которыми он держал книгу, и передумал.

На большом пальце дрожала едва заметная жилка.

Раньше я не видел её.

Или не хотел.

* * *

Весной мы впервые серьёзно заговорили о собственном большом доме.

Не богатом особняке. Мне не нужны были колонны, гостиные и комнаты, в которые заходят раз в месяц, чтобы вытереть пыль. Нужен был двор, где помещались бы склады, жильё для нескольких работников, отдельная тёплая комната Руднёву и место для кабинета, которое не приходилось каждый вечер освобождать от мешков, детских вещей и чужих инструментов.

Анна выслушала и сказала:

— Значит, хотите съехать.

— Я хочу, чтобы вы поехали с нами.

Она нахмурилась.

— «Вы» — это кто?

— Вы, дети, те, кто сейчас живёт здесь и хочет продолжать дело. Не весь Омск.

— А хозяином будете вы.

— Если куплю дом — да.

— Вот этого я и не хочу.

Разговор неожиданно стал тяжёлым.

— Почему?

— Потому что сейчас этот двор мой. Маленький, кривой, половина крыши течёт, но мой. А у вас будет большой дом, ваши деньги и ваше решение. Сегодня вы скажете: «Живите». Через пять лет поссоримся — и куда я с детьми?

Я почувствовал, как внутри привычно поднимается раздражение. Хотелось объяснить, что я не такой человек, что никогда не выставлю её на улицу, что после всего пережитого она могла бы знать меня лучше.

Но именно этого она и боялась — обещания, которое зависит от моего характера.

—