Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)
К концу десятилетия сообщения Бланделла становились известнее. В 1829 году будет опубликован один из его успешных случаев спасения женщины после тяжёлого акушерского кровотечения.
В Петербурге эти работы читали.
В Омске Руднёв получал сведения поздно, иногда через пересказы, иногда через журналы спустя месяцы.
Но теперь он уже не воспринимал Бланделла как доказательство собственной правоты.
Он воспринимал его как конкурента, о существовании которого конкурент не подозревал.
— Англичанин делает приборы, — раздражённо говорил Алексей Матвеевич. — А у нас половина врачей ещё спорит, допустимо ли вообще переливать кровь.
— Зато у вас четыре группы.
— У меня статья, которую половина читателей считает ошибкой.
— Через семьдесят лет подтвердят.
— Через семьдесят лет я буду очень горд.
Он сказал это легко.
Я не засмеялся.
Руднёв заметил.
— Не начинайте.
— Я ничего.
— У вас лицо человека, который снова собирается меня спасать против моей воли.
— Уже не собираюсь.
— Врёте лучше, чем раньше.
Савву привезли в Омск в октябре.
Дорогу он перенёс плохо. Кашель усилился, несколько раз была кровь. Но семья обеспечила отдельную комнату, питание и всё, что требовал Руднёв.
Ни я, ни Алексей Матвеевич не обещали излечения.
Сначала мы сделали то, что могли делать честно: режим, питание, воздух, наблюдение, облегчение симптомов.
Потом Савва сам спросил о крови.
— Отец рассказал, что вы ей занимаетесь.
Руднёв нахмурился.
— Ваш отец рассказывает слишком много.
— Он считает, что за деньги купил право знать.
— Не купил.
Савва посмотрел на меня.
— А вы что скажете?
— Что кровь не лечит чахотку.
— Но вы проверяете что-то ещё.
Я почувствовал знакомый холод.
Пётр тоже заметил слишком много.
— Мы изучаем восстановление организма, — сказал Руднёв прежде, чем я успел ответить. — И есть гипотеза. Очень слабая. Опасная. Без гарантий.
Он не сказал про симбиота.
Никому.
Правило оставалось.
Савва усмехнулся.
— В моём положении гарантия только одна.
Первые недели мы не делали ничего необычного.
Потом проверили его кровь.
Вторая группа.
Моя не подходила для прямого переливания по нашей системе.
И вот здесь всплыла фраза Уилсона, которую я когда-то счёл шуткой.
Я — универсальный получатель.
Но как донор почти бесполезен.
— Значит, кровь Михаила отпадает, — сказал Руднёв.
— Если симбиот передаётся только так.
— А если нет?
Этот вопрос открыл второй этап.
Мы начали думать не о переливании моей крови человеку.
А о том, можно ли передать то, что находится в ней, иначе.
Малые объёмы.
Сыворотка.
Свежая кровь внутрь.
Контакт с тканями.
Именно тогда возникла идея, которая спустя годы приведёт нас к последней сцене с Руднёвым.
Пока же опыты на Савве ничего не дали.
Небольшое количество моей крови, принятое внутрь, вызвало только тошноту и ругань.
Второй раз — ничего.
Третий мы не стали делать.
Савва прожил зиму.
К весне ему стало хуже.
Перед отъездом отец оставил Руднёву деньги.
Не за исцеление.
За попытку и честность.
Это неожиданно задело Алексея Матвеевича сильнее благодарности.
— Мы ничего не сделали.
— Вы не обманули и этого достаточно, — сказал Савва.
Он умер уже дома, через несколько месяцев.
Артемьевы не потребовали деньги назад и не обвинили нас.
Наоборот, деловые отношения остались.
Я получил надёжный канал перевозок и капитал для расширения снабжения.
Руднёв — возможность работать дальше.
Получалось почти мерзко: смерть хорошего человека стала частью основания нашего благополучия.
Я сказал об этом Анне.
Не всё, конечно.
Только про дело.
Она ответила:
— Если после смерти человека вы заработали, это ещё не значит, что вы его убили. Вопрос в том, что вы сделаете с заработанным.
— Потрачу на исследования.
— Тогда хотя бы не врите себе, что деньги чистые или грязные. Деньги просто деньги. Грязными бывают руки.
Я посмотрел на свои.
На них не было крови.
Но я помнил достаточно, чтобы увидеть её без всякого симбиота.
К концу 1829 года мне оставалось совсем немного до законной отставки по выслуге.
Я был богаче, чем когда-либо мог представить в начале службы.
Руднёв получил имя в медицинской среде, хотя далеко не то, которого заслуживал.
У нас были четыре группы крови в таблицах, неизвестный резус в примечаниях, несколько неудачных попыток понять путь передачи и деньги на продолжение работы.
А впереди уже приближался 1832 год, когда в Петербурге врач Андрей Вольф спасёт роженицу переливанием крови мужа и войдёт в историю российской медицины.
Руднёв об этом пока не знал.
Я — знал.
И впервые решил ему не говорить заранее. Иногда человеку надо дать возможность удивиться истории самому.
Глава 11
Отставной
Глава 11. Отставной
Омск, осень 1829 — весна 1830 года
Бумага, которую я ждал двадцать пять лет, оказалась серой, шероховатой и пахла канцелярской пылью.
Я почему-то представлял иначе. Не торжество, конечно. После армии я уже не ждал от казённых учреждений ни музыки, ни здравого смысла. Но хотя бы внутренне рассчитывал, что в тот день что-нибудь изменится сразу: расправятся плечи, воздух станет свободнее, караульный у ворот посмотрит на меня как на человека, который больше никому не обязан являться по первому удару барабана.
Ничего подобного не произошло.
Писарь в штабе сначала не нашёл моё дело, потом нашёл чужое, потом уверенно заявил, что служу я с 1805 года. Я попросил посмотреть ещё раз. Он вздохнул, как человек, которого отвлекают от действительно важной работы, и полез в связку второй раз.
— Андреев Михаил… фельдфебель… Азовский… потом перевод… — Он провёл пальцем по строкам. — А, вот. Зачислен в службу в тысяча восемьсот четвёртом. Значит, верно говорите.
— Я рад, что двадцать пять лет не зря запоминал собственную жизнь.
Писарь поднял глаза.
— Чего?
— Говорю, хорошо, что нашлось.
Он не улыбнулся. У людей, которые целый день переписывали чужие судьбы, чувство юмора, вероятно, расходовалось быстрее чернил.
Дальше выяснилось, что одного срока мало. Нужно было подтвердить перевод, отсутствие взысканий, состояние расчётов по довольствию и ещё несколько вещей, о которых я впервые услышал именно в день, когда собирался окончательно с ними распрощаться. Меня гоняли между канцелярией, командой и штабом больше недели. На третий день я начал понимать, почему некоторые старые солдаты говорили об отставке как о новой кампании: противник здесь не стрелял, зато бесконечно требовал справки.
Руднёв веселился.
— Я вам всегда говорил, Михаил, что пуля честнее бумаги. Видно, откуда летит и чего хочет.
— Вы ничего такого не говорили.
— Значит, давно собирался. Теперь повод подходящий.
Он сидел за столом в нашей задней комнате, разбирая письма. Очки сползли почти на кончик носа, и всякий раз, когда он поднимал голову, мне хотелось их поправить. Я не поправлял. За последние годы Алексей Матвеевич стал болезненно чувствителен к любому движению, которое можно было истолковать как заботу о старике.
Стариком он себя не называл.
Я тоже.
Но утром ему требовалось больше времени, чтобы разогнуть пальцы. После долгой ходьбы он садился не потому, что находил удобное место для разговора, а потому, что искал стул. За последние две зимы седина почти вытеснила остатки тёмных волос, и только взгляд оставался прежним —