Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Что вам ещё нужно? — спросил он.

— Подтверждение, что на мне нет казённого имущества.

— Есть.

— Что?

— Я.

Я посмотрел на него.

— Вас казна давно списала.

— Наконец-то. А я всё ждал официального признания.

Разговор был привычный, но продолжения я не придумал. За окном падал первый мелкий снег. На дворе мастеровые Анны укрывали доски от сырости, кто-то ругался из-за плохо закрытого навеса. Дом жил своей жизнью. Моё участие в этой жизни давно перестало ограничиваться деньгами, но формально я всё ещё мог исчезнуть на неделю по приказу и объяснить остальным, что так получилось.

Через несколько дней такой отговорки у меня не будет.

Странно, но именно это пугало.

Тем временем. Омск, 14 августа 1829 года

Пока я находился восточнее, проверяя людей, подводы и цены на железо, Омск принимал человека, имя которого я в прежней жизни видел на картах, в учебниках и названиях течений.

Александр фон Гумбольдт ехал по Российской империи не как ссыльный и не как чиновник. Его пригласили исследовать огромную страну, прежде всего её горное богатство, и он двигался с такой скоростью, что даже сопровождавшие порой не успевали понять, что именно знаменитый немец успел измерить, записать или спросить.

К тому времени ему было почти шестьдесят. За плечами — Южная Америка, европейская научная слава и привычка смотреть на гору, реку или кусок руды так, будто перед ним не отдельный предмет, а часть одной огромной системы.

В Омске его встречали почти как высокопоставленного сановника.

Ему показали Сибирское казачье войско. Потом Азиатскую школу, где воспитанники приветствовали гостя на нескольких языках. Для маленького полувоенного города приезд учёного, известного во всей Европе, стал событием, о котором говорили ещё долго после его отъезда.

Гумбольдт интересовался Сибирью не из праздного любопытства. Его экспедиция была связана с минералами, рудой, золотом, платиной, устройством горных пород. Он ехал по краю, где через несколько лет тысячи людей будут переворачивать речные долины в поисках жёлтого металла.

В тот день, когда один из самых известных естествоиспытателей Европы осматривал Омск, я стоял возле разбитого колеса в нескольких сотнях вёрст от города и ругался с приказчиком, который пытался доказать, что ось сломалась от дурной дороги, а не от перегруза.

О Гумбольдте я узнал позже.

Как обычно, история прошла совсем рядом и даже не поздоровалась.

— Так вы его пропустили, — сказал Руднёв, когда я вернулся.

— Кого именно?

— Немца. Учёного. Про которого весь город неделю говорил.

Он назвал фамилию.

Я замер с ремнём в руках.

— Гумбольдт?

— Вы знакомы?

— Лично нет.

— А вид у вас сейчас такой, будто он задолжал вам деньги.

Я сел напротив.

— В моё время его знают. Очень хорошо знают. География, природа, исследования… много чего его именем названо.

Руднёв заинтересовался уже серьёзно.

— И что он откроет здесь?

— Не помню. Вот в этом вся прелесть моих знаний. Я могу сказать вам, что человек великий, что его фамилию будут помнить двести лет, а чем именно закончилась эта поездка, понятия не имею.

— Наконец-то полезная характеристика будущего.

— Какая?

— Оно не избавляет от необходимости читать.

Через неделю он достал где-то пересказ визита Гумбольдта и с удовольствием пересказывал мне подробности, которых я не знал. Особенно его забавляло, что великий учёный интересовался тем же золотом, ради которого я ползал по ручьям почти на четвереньках.

— Представляете, — говорил Алексей Матвеевич, — можно было просто стать учёным и ездить по казённому приглашению. Без тайных ночёвок и спрятанных самородков.

— Для этого сначала надо было стать Гумбольдтом.

— Вы всегда находите препятствия.

Я ответил, что ему-то легко говорить: его статья хотя бы существует под собственным именем. Он перестал улыбаться.

Статья действительно существовала. За последние годы Руднёв отправил ещё несколько заметок о различиях крови и предварительных пробах перед переливанием. Первая вызвала споры, вторая — меньше насмешек, третью приняли уже без ощущения, что из Омска прислали записки сумасшедшего.

Славы не случилось.

Но фамилию знали.

И именно поэтому в наш дом всё чаще приходили письма от людей, которые хотели не научного объяснения, а спасения.

После Саввы Артемьева я начал ненавидеть такие письма.

В каждом было одно и то же, только разными словами: человек умирает, вы ведь занимаетесь кровью, говорят, у вас бывают необычные результаты, сколько это будет стоить и когда приезжать.

Руднёв отвечал почти всем.

Иногда подробно.

— Зачем? — спросил я однажды. — Вы всё равно половине откажете.

— Затем, что у человека, которому отказали молча, останется впечатление, будто мы могли помочь и не захотели. А если объяснить, что именно умеем и чего не умеем, у него хотя бы будет честный ответ.

— Честный ответ редко утешает.

— Медицина вообще плохо устроена для утешения. Священник в этом отношении удобнее.

Он писал медленно, с паузами, и я видел, как после каждого письма он растирает кисть.

Однажды я предложил нанять человека для переписки.

— Чтобы он отвечал за меня на медицинские вопросы?

— Чтобы переписывал ваши слова. Вы диктуете, он пишет.

— А потом весь Омск читает, кому я отказал и почему?

— Найдём такого, который умеет молчать.

— Вы двадцать лет ищете способ передать симбиота и до сих пор знаете только одного человека, который умеет молчать. Себя. И то временами сомнительно.

Он был прав, и разговор закончился. Но через несколько месяцев Пётр всё-таки появился — не тот Пётр, которого мы похоронили, а новый госпитальный писарь с совершенно другим характером. Его звали Фёдором, он был старше, женат и обладал редким качеством: не интересовался ничем, что не увеличивало его жалованья. Руднёв разрешил ему переписывать обычные письма и держал исследовательские тетради отдельно.

Мне эта осторожность нравилась.

После декабристов, после разговоров о тайных обществах, после моих собственных незаконных вылазок за золотом я всё меньше верил в полезность лишних посвящённых.

Тайна симбиота оставалась между нами двумя.

Так было проще.

И страшнее.

Потому что если Руднёв умрёт, мне больше не с кем будет даже спорить о том, что я такое.

К январю 1830 года все справки наконец сошлись.

Командир вызвал меня утром. В кабинете было душно: печь топили так, будто за стеной стоял не сибирский мороз, а осаждающая армия. На столе лежали две папки, песочница для чернил и мой формулярный список.

— Значит, Андреев, срок выслужен.

— Так точно.

— Жалоб на решение нет?

Я едва не переспросил.

— На отставку?

— Бывает всякое. Некоторые остаются. Жалованье, место, привычка. Вы человек опытный. При штабе пригодились бы.

Вот этого я не ожидал.

Не предложение остаться — такое обсуждали раньше. Не ожидал собственного замешательства.

Двадцать пять лет я считал дни до свободы. Ещё в деревне, когда мне впервые сказали