Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Женщина выжила.

С этого дня в истории российской медицины останется его фамилия.

А в нескольких тысячах вёрст к востоку другой врач, уже много лет смешивавший кровь разных людей и пытавшийся доказать, что она неодинакова, узнает об успехе из письма.

История не обязана быть справедливой к тому, кто начал раньше.

Ей достаточно того, кого заметили.

Руднёв переживал новость странно.

Первые несколько дней он был раздражён. Потом начал собирать всё, что мог достать о случае Вольфа и новых попытках переливания. Затем раздражение сменилось почти азартом.

— Теперь спорить будет легче, — сказал он. — До сих пор половина возражений сводилась к тому, что переливание само по себе безумие. Теперь есть русский успешный случай. Значит, обсуждать придётся уже не «можно ли», а «как».

— И вот тут появляетесь вы со своей пробой совместимости.

— Если редактор снова не вырежет половину текста как «недостаточно подтверждённую».

— Тогда отправим ещё раз.

Он посмотрел с подозрением.

— Вы сегодня необычно поддерживаете публикацию.

— Исправляюсь за информационную диктатуру.

— Не переусердствуйте. Мне будет не о чем на вас жаловаться.

Работа действительно ускорилась.

Не потому что Вольф дал нам новые знания о симбиоте. Он не дал ничего. Но после его успеха Руднёв получил повод написать более уверенную статью о необходимости предварительной проверки крови до переливания.

Мы снова собирали образцы.

Уже не десятки бессистемно, как в начале, а серии наблюдений. Руднёв пытался описывать реакции так, чтобы другой врач мог повторить их с доступными средствами. Мне пришлось несколько раз напомнить ему, что современный термин «агглютинация» я помню, но объяснить химическую природу явления не могу.

— Вы очень удобно устроились, — ворчал он. — Название есть, причины нет.

— У меня ещё есть «антитела».

— Что такое?

— Не спрашивайте.

— Теперь обязательно спрошу.

Я попытался объяснить. Через пять минут сам понял, что путаюсь.

— В общем, в жидкой части крови есть вещества, которые реагируют на чужие признаки клеток.

— Какие вещества?

— Белковые.

— Какие именно?

— Алексей Матвеевич, я не иммунолог.

— Кто?

— Врач будущего, которого сейчас ещё нет как отдельной специальности.

— Очень удобно. Всегда можно сослаться на отсутствующего коллегу.

Мы засмеялись, но разговор дал направление. Руднёв перестал пытаться выжать из моей памяти готовую систему и сосредоточился на наблюдаемом: какая сыворотка с какой кровью даёт заметную реакцию, какие сочетания повторяются, какие нет.

И снова упёрлись в плюс и минус.

Я знал, что резус существует.

Знал, что положительный встречается чаще отрицательного.

Знал, что особенно важен он при беременности и переливаниях.

На этом уверенность заканчивалась.

— А обнаружить как? — спрашивал Руднёв.

— В моё время берут кровь и определяют.

— Это я уже понял. Чем определяют?

— Реактивом.

— Каким?

— Специальным.

— Михаил, если ещё раз скажете «специальным», я вас выгоню из собственного кабинета.

— Это наш кабинет.

— Тогда выйду сам и оставлю вас наедине с вашими глубокими знаниями.

Проблема была серьёзной. Четыре группы мы могли хотя бы приблизительно восстановить наблюдением. С резусом всё выглядело иначе. Обычное смешивание крови здоровых людей не давало нам понятной второй системы.

Я начал сомневаться в собственной памяти.

Не в существовании резус-фактора — это знал твёрдо. В том, насколько важен он именно для наших опытов.

Руднёв отнёсся к сомнению лучше меня.

— Прекрасно.

— Что прекрасного?

— Вы наконец сказали «не знаю», не добавив через минуту новую догадку.

— Я часто говорю «не знаю».

— Да. Обычно после того, как мы уже потратили деньги.

Летом нам привезли человека, который очень хотел жить.

Звали его Николай Сергеевич Оболенцев. Не князь, несмотря на фамилию, а дворянин из небогатой ветви, служивший по гражданской части и имевший достаточно связей, чтобы быть полезным кому угодно, кто собирался строить дело в Сибири. Ему было около сорока. Несколько лет он страдал от приступов слабости, кровохарканья и затяжных лихорадок. Столичные врачи единого диагноза не дали. Родственник, читавший заметку Руднёва, решил, что в Омске умеют «обновлять кровь».

Фраза разозлила Алексея Матвеевича ещё до осмотра.

— Если вы приехали за обновлением крови, — сказал он Оболенцеву, — то зря тратили дорогу. Кровь не квас, который можно слить и налить свежий.

Пациент оказался спокойнее родственника.

— Я приехал потому, что мне становится хуже, а вы, говорят, не обещаете лишнего. Это редкое качество. Если можете предложить только осмотр — осматривайте.

Руднёв смягчился.

Следующие недели показали, что человек действительно интересный.

Не как «кандидат на бессмертие» — эту формулировку я теперь старался даже мысленно не использовать.

Оболенцев знал чиновников в Тобольске и Петербурге, участвовал в хозяйственных проверках, понимал, как проходят разрешения и почему одна бумага может лежать месяц, а другая — день. Вечерами мы разговаривали о дорогах, снабжении, новых округах в степи. Он не строил из себя большого сановника и прямо признавал, что половина государственной машины держится на людях, которые знают, к какому столу положить документ.

Я видел пользу.

И ненавидел себя за то, что вижу.

Однажды сказал Руднёву:

— Если бы передача работала, такой человек был бы полезен.

Алексей Матвеевич не вспылил.

— Полезен кому?

— Нам. Делу. Исследованиям.

— А ему самому?

— Он хочет жить.

— Все хотят. Это не отвечает на вопрос.

Мы сидели в кабинете поздно вечером. Оболенцев спал в гостевой комнате после очередного приступа.

— Вы раньше сами говорили, что следующий должен понимать цену.

— Понимать цену — не значит быть выгодным нам. Пётр был почти сыном. Савва — хороший умный человек. Теперь вы хотите добавить ещё одно условие: связи.

— А что плохого в том, что если получится, рядом окажется человек, который способен помочь?

— Ничего. Пока это не становится причиной, по которой вы предлагаете ему риск, а другому — нет.

Я раздражённо откинулся на спинку стула.

— Мы не можем попробовать на всех.

— Именно. Поэтому критерий должен быть медицинским и человеческим, а не вашим списком будущих должностей.

— Вы сами живёте на деньги купцов, которые пришли после Саввы.

Он помолчал.

— Да. И мне это не нравится. Но неприятное последствие ещё не превращается в правило.

Разговор продолжался почти час.

Не короткими репликами, не красивыми афоризмами. Мы возвращались к одним и тем же аргументам, перебивали, сердились. Я говорил, что ресурс уникален и обязан приносить максимальную пользу. Руднёв отвечал, что мы понятия не имеем, ограничен ли вообще этот «ресурс», а главное — не имеем права превращать человека в должность и связи.

В конце он спросил:

— Если завтра к нам привезут человека без денег, без титула и без знакомых, но с тем же состоянием и той же готовностью рискнуть, вы откажете ему ради Оболенцева?

Я не ответил сразу.

И этого оказалось достаточно.

— Вот поэтому, Михаил, выбирать буду я как врач. А вы будете рядом и сможете спорить сколько угодно.

Я ушёл злой.

Утром признал, что он прав не полностью.

К вечеру — что больше чем наполовину.

На третий день