Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Только те, кому вы потом продавали со скидкой.

Я не выдержал и рассмеялся.

Баженов тоже улыбнулся.

Вот поэтому я и не мог его ненавидеть.

Долг был настоящим.

Деньги он нам действительно давал.

Товар мы действительно получили.

А то, что я слишком уверенно считал будущую прибыль, не превращало кредитора в мерзавца.

К полудню договорились: часть долга закрываем товаром, треть — деньгами, остальное переносится до осени под умеренный процент. Взамен Баженов получает право первым купить часть следующей партии железа по оговорённой цене.

Когда он ушёл, я сказал:

— Не люблю его.

Анна собрала чашки.

— Потому что он прав?

— Именно.

— Тогда это полезный человек.

— Вы бы с ним поладили.

— Я только что поладила.

Кочетов кашлянул, скрывая смех.

Я бросил в него тряпкой.

Долг появился не за один сезон.

Это тоже было неприятно признавать.

После первых удачных поставок к золотым промыслам мы начали считать рост естественным. Людей становилось больше, спрос увеличивался, дороги мы знали лучше. Потом пришли новые купцы, цены поползли вниз, а мы уже держали людей, склады, подводы и договоры под прежние объёмы.

Я совершил классическую ошибку из будущего, название которой отлично помнил: перепутал рост рынка с собственной гениальностью.

Кочетов сказал проще:

— Зажрались.

— Спасибо за деловой анализ.

— Зато понятно.

Мы сокращали расходы без удовольствия. Отказались от одного склада. Продали часть лошадей. Несколько работников ушли сами, потому что работы стало меньше. Двоих пришлось отпустить нам.

Последнее оказалось тяжелее, чем я ожидал.

В армии люди исчезали по приказу, ранению или смерти. Здесь мужчина стоял передо мной и спрашивал, почему в прошлом году работа была, а теперь её нет.

— Я плохо рассчитал.

Он ждал продолжения.

— И всё?

— Всё.

— А мне детей чем кормить?

Вот на это правильного ответа не существовало.

Я дал ему деньги сверх расчёта и письмо к человеку, который набирал работников на восток. Это помогало, но не отменяло факта: моя ошибка вошла в чужой дом и стала там пустым мешком муки.

Вечером Анна сказала:

— Не надо теперь содержать всех из жалости.

— Я и не собирался.

— Собирались. У вас лицо такое.

— Какое?

— Будто сейчас решите платить жалованье людям, для которых нет работы, только чтобы не чувствовать себя виноватым.

Я промолчал.

— Вот видите.

— И что делать?

— Помочь найти другое место. Заплатить честно. Не обещать, что через месяц всё вернётся, если не знаете. А потом не повторять ту же ошибку.

— Очень просто.

— Нет. Просто звучит.

Она села напротив.

— Вы после армии всё время думаете, что отвечать за человека — значит не дать ему упасть. Иногда отвечать — значит честно сказать, что дальше он идёт без вас.

Я хотел возразить, но вспомнил Руднёва.

Последние месяцы он сам ходил всё меньше.

После опыта с Оболенцевым Алексей Матвеевич восстановился не полностью.

Он продолжал принимать больных, писать и спорить. Со стороны человек, не знавший его раньше, мог вообще ничего не заметить. Но я видел.

Он перестал ходить в госпиталь каждый день. Чаще работал дома. После обеда иногда спал — раньше считал дневной сон признаком распущенности. Зимой дважды болел какой-то грудной простудой, и второй раз кашель держался почти месяц.

Я не лез с передачей.

Это было наше молчаливое соглашение.

Он не открывал тетрадь.

Я не спрашивал.

Но мы продолжали исследования крови, которые не касались симбиота напрямую. Это различие оказалось важным. Руднёв мог отказаться от риска и всё равно оставаться врачом.

Весной он получил письмо из Петербурга: его очередную заметку о проверке совместимости приняли, хотя редактор снова смягчил выводы.

— «Следует предполагать возможность индивидуальных различий», — прочитал он вслух. — Предполагать. После сотен проб.

— Зато напечатали.

— Через сто лет напишут, что какой-нибудь немец первым доказал, а русский провинциальный врач «высказывал отдельные догадки».

— Австриец.

— Что?

— Ландштейнер. Он вроде из Вены.

Руднёв медленно повернулся.

— Вы знали фамилию и всё это время молчали?

— Я говорил. Кажется.

— Нет, Михаил. Если бы вы назвали мне человека, который украдёт моё открытие через семьдесят лет, я бы запомнил.

— Он не украдёт. Сам откроет.

— Ещё хуже.

Он посмеялся, но потом долго смотрел на свою статью.

— Знаете, что обиднее всего?

— Что?

— Я понимаю, почему так будет. У него будет лаборатория лучше. Другие методы. Другие врачи смогут повторить. А у меня половина доказательств заперта в ящике, потому что если объяснить, зачем мы вообще начали этим заниматься, статью не просто не напечатают. Меня могут признать безумцем.

— Вам важно имя?

Он подумал.

— Раньше сказал бы, что нет. Теперь — да. Немного. Не памятник. Не чин. Просто чтобы кто-нибудь через много лет открыл старый журнал и понял: мы видели это раньше.

Я кивнул.

— Значит, будем писать так, чтобы осталось.

— «Будем»?

— Вы пишете. Я мешаю.

— Это уже точное распределение обязанностей.

Тем временем. Омск, лето 1833 года

После подавления польского восстания дорога на восток снова наполнилась людьми, которые отправлялись в Сибирь не по своей воле.

В Омске оказалось множество поляков — бывших участников восстания, солдат, людей шляхетского происхождения, образованных горожан. Часть распределяли по службе и местам поселения, часть находилась под надзором.

Для города это было заметно.

Новые лица.

Чужая речь.

Люди, которые ещё несколько лет назад жили в Варшаве, Вильно или других городах западной части империи, теперь стояли в омских дворах, казармах и канцеляриях.

Власть относилась к ним настороженно.

С лета 1833 года в Омске начали ходить слухи о возможных заговорах среди ссыльных поляков. Следствие и подозрения растянутся на годы. Часть обвинений окажется преувеличенной, часть людей получит суровые наказания, которые потом будут смягчать.

Для чиновников это была проблема безопасности.

Для местных жителей — новая тема разговоров.

Для самих поляков — продолжение поражения, которое не закончилось вместе с последним сражением.

А для меня их появление стало неприятным напоминанием о том, как быстро историческое событие превращается в конкретного человека у твоих ворот.

Первого поляка, с которым я действительно разговорился, звали Ян Каминьский.

Он пришёл не ко мне.

Его привёл к Руднёву знакомый военный врач: молодой мужчина с плохо сросшейся рукой и затяжной болью после ранения. Лицо худое, речь аккуратная, русский хороший, хотя с заметным акцентом.

Руднёв осмотрел руку и сказал, что чудес не будет.

— Кость уже срослась. Переломить и складывать заново я не стану, если рука хоть как-то работает. Можно уменьшить боль, разработать движение, но прежней не станет.

Каминьский кивнул.

— Честнее, чем предыдущий доктор. Он обещал, что через месяц буду фехтовать.

— Если хотите фехтовать, возьмите саблю в другую руку.

— Этому уже поздно учиться.

— Никогда не поздно плохо фехтовать.

Я засмеялся.

Каминьский посмотрел на меня и спросил:

— Вы тоже доктор?

— Нет. Я здесь человек, который носит тяжёлое и задаёт лишние вопросы.

— Полезная специальность.

Разговор продолжился после осмотра. Оказалось, он учился, интересовался естественными науками, читал по-французски и по-немецки. Не врач, но достаточно образованный, чтобы понимать, о чём