Дотянуться до легенды 3 - lanpirot

Разговор за столом тёк непринуждённо, Лангерман рассказывал о наступлении, о том, как рвётся к Москве группа армий «Центр», о том, что до столицы коммуняк остались считанные сотни километров. Старый барон кивал, изредка вставляя реплики.

Я же сидел молча, стараясь не привлекать к себе внимания. Ел мало, пил ещё меньше — мне нужно было держать голову ясной. Я был единственным из подручных Вебера, кого посадили за стол. Фича и Штемпель суетились вокруг, подавая блюда, подливая вино и убирая пустые тарелки. Штемпель, надо сказать, старался особенно — он буквально летал вокруг гостей, пытаясь угодить каждому. После жаркого Савелий вынес десерт — какие-то пирожные с ягодным кремом и кофейник с ароматным, чёрным как смоль напитком.

Фон Лангерман, выпив кофе, тяжело откинулся на спинку стула и посмотрел на часы:

— Карл, прости, но мне пора. Завтра с утра — совещание, а потом — инспекция… Если не высплюсь — мне будет худо.

Старый барон кивнул:

— Понимаю, Вили. Спасибо, что не забываешь о нашей старой дружбе. А за помощь с домом — отдельное спасибо!

— Брось, — махнул рукой Лангерман, поднимаясь. — Для семьи фон Вебер — всё, что угодно.

Лангерман тепло обнялся со старым бароном, по-отечески похлопал Макса по плечу, а после мы проводили генерала до машины. Он уселся в «Хорьх» и уехал, помахав на прощание рукой. Когда мы вернулись в столовую, Вебер вдруг повернулся к Фиче и Штемпелю:

— Вы свободны до утра. Идите отдыхайте. Сегодня вы справились на отлично!

— Есть отдыхать, герр гауптман! — Фича кивнул и потянул за рукав Соколова. — Пойдём, Штемпель.

Когда они исчезли за дверью, в зале остались только четверо: старый барон, Вебер, Савелий и я. Савелий, видимо, понял, что и ему тоже пора уходить, сделал шаг к двери, но старый барон неожиданно остановил его:

— Останься, Савелий.

Старик замер, а потом медленно вернулся и встал у буфета, сложив руки на животе. Старший Вебер обвёл нас всех взглядом — долгим и оценивающим. Потом он медленно поднялся из-за стола, взяв в руки свою трость, принялся мерно расхаживать по залу. Стук трости о паркет отдавался гулким эхом в огромной столовой.

— Макс, — произнёс барон наконец, остановившись возле меня, — ты полностью доверяешь этому человеку? — тихо спросил он сына.

Вебер, не колеблясь, ответил:

— Полностью, отец.

Старый барон молчал долго. Потом он медленно кивнул и сел обратно в кресло.

— Хорошо, — произнёс он. — Тогда слушайте все. И ты, Савелий, тоже слушай… — Он обвёл нас пристальным взглядом. — То, что я сейчас скажу, — продолжил старый барон, — не должно выйти из нашего круга. Понятно?

— Да, отец, — ответил Максим.

Я молча кивнул.

— Понятно, ваше благородие, — кивнул Савелий.

Карл Фридрихович откинулся на спинку кресла и долго смотрел в потолок, собираясь с мыслями.

— Немцы… — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала такая горечь, что я невольно вздрогнул. — Немцы думают, что мы — русские эмигранты, пришли на свою землю вместе с ними, чтобы помочь им покорить нашу страну. Что мы — их послушный инструмент в этой войне…

Он усмехнулся — криво, совершенно без радости.

— Пусть они думают, что используют нас. Что мы — предатели, которые продали свою Родину за возможность поквитаться с красными…

Младший Вебер подался вперёд:

— Разве это не так, отец? Разве…

— Помолчи, Макс! — резко оборвал его старый барон. — Ты вырос в Германии, и в полной мере не прочувствовал, что значит лишиться Родины. Я же хлебнул этого полной мерой!

— Прости, отец… — произнес гауптманн, но старый барон вновь его прервал.

— Не надо извинений — я не виню тебя, сын. Просто пытаюсь объяснить прописные истины… Я пытался вложить их в твою голову с самого детства, правда исподволь, иносказательно… — Я видел, что старый барон волнуется, и его кажущаяся непоколебимость куда-то улетучилась. — Ведь жить нам приходилось в Рейхе.

— Что ты хочешь этим сказать, отец?

Я сидел тихо, уже понимая, куда клонит старый аристократ. Я взглянул мельком на Савелия, заметив, что глаза старика зажглись огнем, которого в них раньше не было — он тоже понимал, что хочет сказать старый хозяин.

— Я ненавижу большевиков… — медленно продолжил старый барон, и его голос неожиданно зазвенел сталью. — Они разрушили мою жизнь… Да что там жизнь — я не жалел её в битвах, защищая своё Отечество! Но они уничтожили и его! Развалили Российскую Империю! Растоптали нашу веру! И чтобы отмстить я был готов пойти на союз с даже самим дьяволом!

Старый барон посмотрел на сына, и в его глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь, который я уже видел — огонь человека, который готов сжечь мир ради своей мести.

— Но немцы… — Карл Фридрихович нервно сжал зубы. — Немцы — такие же враги России, как и комиссары. Даже хуже — они пришли на нашу землю не для того, чтобы освободить нас от большевиков. Они пришли, чтобы поработить нас. Чтобы превратить Россию в свою колонию, а всех русских — в бессловестных рабов. Для них мы все — унтерменши. Недочеловеки. А часть моего народа — вообще уничтожить. Стереть с лица земли! Говоря по-военному, как сказал один нацистский деятель, мы должны убивать от трёх до четырёх миллионов русских в

год[2]!

— Изверги-антихресты! — не сдержавшись, выдохнул Савелий, истово перекрестившись.

— Но мы не должны позволить этому случиться, — тихо, но решительно, произнёс старый барон. — Я поклялся вернуться на свою землю. И я вернулся. Но не как слуга фюрера. Я вернулся как хозяин своей земли! Как настоящий русский аристократ, радеющий за Отечество.

Он повернулся к Максиму:

— Сын, мы позволим немцам сделать за нас грязную работу. Мы позволим им вычистить комиссаров. Мы поможем им — советами, связями, знаниями. Мы будем их верными псами — они пока нам нужны. А когда задавим большевиков…

Он замолчал, и в этой паузе было больше, чем в любых словах.

— А когда большевиков не останется, — продолжил он тихо, — мы выкинем с нашей родной земли и самих немцев!

Вебер сидел, не шелохнувшись. Я видел, как он побледнел. Нет, страха в нем не было, просто он осознал, что на самом деле задумал его батюшка.

— Отец… — произнёс он наконец. — Но это же… это же война против Рейха. Это же…

— Это будет война за Россию, — отрезал старик. — Пусть Красная армия и Вермахт основательно пустят друг другу кровь, пусть истерзают друг друга. А когда они ослабнут — вот тогда точно наступит наше