Дотянуться до легенды 3 - lanpirot

— Сад, паря, — вздыхал Савелий, глядя на это безобразие, — это дело долгое. Тут и за несколько дней не управиться.

— Ничего, старый, главное дом в порядок привести, — «утешил» я Савелия. — А сад со временем облагородим.

Наконец, вечером третьего дня, когда солнце уже клонилось к закату, особняк пребывал в относительной готовности. Так-то работы еще было немеряно, но жить здесь уже было можно. Савелий лично обошёл все залы, потом остановился посреди бывшего читального зала, огляделся и тихо произнёс:

— Ну, всё, паря — завтра старого барина ждём…

Следующий день тянулся для старика мучительно долго. Савелий с самого утра ходил сам не свой. Он надел «парадную», хоть и основательно застиранную рубаху, начистил до зеркального блеска стоптанные сапоги, даже аккуратно расчесал свою густую бороду.

Вебер отчего-то тоже нервничал, хотя и скрывал это за маской истинного аристократического спокойствия. Он расхаживал по холлу, придерживая подвешенную на косынке руку — рана в плече всё ещё давала о себе знать. А вот внешний вид у немца был безупречен: отутюженная полевая форма гауптманна с иголочки, начищенные до блеска сапоги, лента Железного креста 2-го класса в петлице пуговицы, а на левом нагрудном кармане — Железный Крест 1-го класса.

— Слышь, Пушкарь, как я выгляжу? — тихо спросил меня Савелий, когда мы стояли с ним на отремонтированном парадном крыльце. После появления в особняке Вебера, Савелий начал звать меня точно так же, как и его «молодой барин».

— Нормально выглядишь, дед, — ответил я. — Главное, не суетись — и всё будет нормуль.

Примерно к двум часам дня тишину одичавшего сада разрезал звук моторов — по липовой аллее к особняку двигались две легковые машины — пафосный тяжёлый «Хорьх» и открытый «Кюбельваген» сопровождения, набитый автоматчиками. Машины остановились у парадного крыльца. Из «Кюбельвагена» первым выпрыгнул знакомый мне лейтенант Бауэр, распахивая дверцу «Хорьха».

Дверь открылась, и первой из машины показалась лакированная трость с серебряным набалдашником в виде головы хищной птицы с резко загнутым мощным клювом и пронзительными глазами, в которые искусный ювелир вставил крошечные драгоценные камни — гранаты. А затем на мостовую ступил и сам хозяин трости.

Барон Карл Фридрих фон Вебер оказался высоким худощавым мужчиной. Назвать его стариком, а ему было явно за шестьдесят, не поворачивался язык — крепкий, с идеальной военной выправкой и холодным надменным выражением на костистом лице, словно высеченном из мрамора.

Но больше всего меня заинтересовала его форма — китель с совершенно особыми знаками различия зондерфюреров. Я вспомнил, что когда-то читал в своём времени про этих военных чиновников и специалистов, которых брали на службу за уникальные навыки, невзирая на происхождение и биографию.

Обычные немецкие солдаты пренебрежительно-иронично называли их Schmalspuroffiziere — «узкоколейными офицерами». Причина крылась в погонах: у зондерфюреров они были ровно в два раза уже, чем у кадровых офицеров вермахта.

Поскольку барон Вебер в Российской империи был генералом, в Абвере ему присвоили высшую из возможных категорий — Sonderführer®, что соответствовало чину оберста или полковника и должности руководителя крупного разведотдела или Абверштелле.

Его погоны сочетали элементы военных знаков отличия и гражданских специалистов: они были сплетены из серебряных жгутов, но сам погон оставался узким. В отличие от боевых офицеров вермахта, у которых звания обозначались четырёхконечными звёздами, на погоне зондерфюрера высшей категории звёзд не было вовсе, на погон зондерфюрера надевались два круглых плетёных кольца-муфты из золотистого шнура.

А на груди у старого барона, на наградной планке, не было ни одной немецкой награды за Первую мировую. Ни Почётного креста, ни «Креста Гинденбурга» — тех самых, что выдавались всем ветеранам 1914–1918 годов, воевавшим за Рейх и его союзников. Карлу Фридриховичу они не полагались — потому что именно в ту войну он как раз воевал против Германии.

Вместо этого на его кителе гордо красовалась невероятно статусная линейка из дореволюционных российских лент. Чёрно-оранжевые Георгиевские, рядом — красные с жёлтым — Святой Анны, Владимирские, Станиславские. И все с перекрещенными мечами. И этот человек, который когда-то насмерть бился с немцами за Россию в Первую мировую, теперь носил мундир Третьего Рейха.

Да, фашистские побрякушки у него тоже имелись — Крест Военных заслуг с мечами 1-й степени и Орден заслуг германского орла — за службу в Абвере.

Я смотрел на этого старика и понимал всю глубину его личной драмы. На его глазах Германия уничтожала его бывшую Родину — Российскую империю, которую он когда-то защищал от тех же самых немцев.

Но ненависть к большевикам, разрушившим «до основанья» его прежний мир, не давала ему спокойно дышать. И поэтому он пошел на службу к врагам России. Старому барону, как я знал, покровительствовал сам шеф Абвера адмирал Канарис, ценивший профессионализм выше нацистской идеологии. И это единственное, что позволяло старику существовать в этой шкуре.

Для партийных фанатиков из СД и гестапо он был потенциальным предателем и «реакционером» — за ним наверняка велась скрытая слежка. Но старая прусская аристократия Вермахта относилась к нему с уважением. Офицеры старой школы понимали, что такое боевой генеральский чин в Российской армии, пусть даже и «бывший вражеский».

При виде барона Савелий дёрнулся едва ли не всем телом. Его губы задрожали, он сделал шаг вперёд, не в силах больше сдерживаться.

— Ваше благородие… — прохрипел старик, и слёзы покатились по его морщинистым щекам. — Батюшка Карл Фридрихович… дожил… дождался…

Старый барон тоже остановился, буквально остолбенев. Он посмотрел на седого старика, и даже его каменное лицо дрогнуло. Он медленно протянул руки к старику и крепко его обнял.

— Савелий… — произнёс барон, наконец отпуская старика. — Как же мне не хватало тебя все эти годы. Знаешь, как я себя клял, что не смог забрать тебя с собой… Но теперь всё — я вернулся.

Савелий всхлипнул и попытался, как в старые добрые времена, припасть к руке старого господина, но Карл Фридрихович мягко, но твёрдо остановил его, удержав за плечи.

— Полно, Савелий, — произнёс барон, и в его голосе, обычно таком холодном и отстранённом, прозвучали искренние, тёплые нотки. — Мы дома…

И в этот момент на крыльцо вышел Вебер. Он медленно спустился по ступеням и остановился в паре шагов от отца.

— Добро пожаловать домой, отец, — произнёс он.

Барон медленно повернул голову и его взгляд скользнул по сыну с ног до головы. Он задержался на перебинтованном плече, затем поднялся к лицу гауптманна. На мгновение его каменная маска треснула еще больше, чем при встрече со стариком, и в глазах старого барона мелькнуло что-то похожее на облегчение и отцовскую гордость.

— Макс… — выдохнул он. — Вили говорил мне, что ты ранен, но