Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802 - Фредерик Массон

Но не помогли ли эти солдаты 86-й бонапартистам, подчиняясь реквизициям Феша и Леви? Департаментская администрация это утверждает: она заявляет, что двадцать пять гренадеров, подкупленных буржуа, шумно расхаживали по городу, оскорбляя умеренных и администраторов и выкрикивая: «Да здравствует Республика! Да здравствует Бонапарт!» На следующий день, 2 жерминаля, те же сцены повторились. Администраторы яростно протестуют перед военным начальством, которое решает вывести из Аяччо гренадерскую роту и отправить её в Боконьяно. Но нужно, чтобы гренадеры повиновались, и Раман обращается к ним с убеждающей прокламацией: «Товарищи мои, — говорит он им, — вооружённая сила по своей сути послушна; на этом принципе зиждется Республика; Республика зиждется на правительстве; правительство — на военачальниках, которых оно назначило и за которыми надзирает, а те — на вас. Будьте же послушны, если вы республиканцы, или бойтесь навлечь на себя немилость отечества». Эти могучие доводы услышаны, гренадерская рота уходит в Боконьяно, и Раман льстит себя надеждой, что такой пример устрашит бунтовщиков. Проведение избирательного собрания назначено на 20 жерминаля: Лафон не упускает ничего, чтобы дать восторжествовать де Франки и его друзьям, которых он считает ставленниками Директории. По их требованию он приказывает арестовать семерых сторонников Бонапартов, которых велит препроводить в тюрьмы цитадели для содержания в строгой тайне до нового распоряжения, как обвиняемых в подстрекательстве или соучастии в беспорядках, происшедших в коммуне Аяччо 2 жерминаля. Это доводит до восемнадцати число бонапартистов, заключённых или высланных в силу осадного положения, вне всяких законных форм, несмотря на протесты судебных властей и по одному лишь доносу властей административных, и эти заключения столь мало оправданы, что 17 жерминаля, без иной формы суда, Лафон отпустил на свободу лиц, арестованных им 6 вантоза и после сорока одного дня тайного содержания так и не обвинённых ни в каком преступлении.

Это не останавливает его и не меняет его взглядов. Ввиду избирательного собрания он предлагает генералу Амберу меры террора, которые немедленно принимаются: «Принимая во внимание, — постановляет Амбер 11 жерминаля, — что время избирательного собрания, приводя в эту коммуну большое число граждан, могло бы повлечь за собой большие неудобства для общественной безопасности; что есть все основания опасаться, как бы партии, заявившие о себе в этой коммуне, не употребили все средства, чтобы привлечь туда всех тех, кто оказался бы достаточно слабым, чтобы дать себя увлечь: вход в коммуну Аяччо запрещается всякому, кто не является выборщиком или не снабжён паспортом, выданным муниципальной администрацией своего кантона и одобренным военным комендантом округа; всякое собрание свыше трёх человек будет рассеяно силой, а нарушители будут преданы военному суду; все посты будут удвоены; многочисленные и частые патрули будут ходить по улицам для защиты свободы выборщиков; две бригады жандармерии будут дежурить у дверей залов; две роты 80-й и две 23-й лёгкой, вызванные из внутренних районов, займут подступы к церкви иезуитов и церкви Святого Франциска; никакой вооружённый отряд не сможет проникнуть в место собрания выборщиков без письменной реквизиции председателя». Но какого председателя? Едва 21-го избирательное собрание собирается у бывших иезуитов, как объявляется раскол и оказывается два председателя по старшинству, которые протестуют друг против друга. Большинство выборщиков избирает окончательным председателем Гримальди, с Маэстрони и де Франки в качестве асессоров, и Гримальди поспешно реквизирует вооружённую силу, чтобы изгнать меньшинство, состоящее, по его словам, из семи настоящих выборщиков и около сорока ложных: это меньшинство занимает оборону. Первой заботой выборщиков при входе в церковь было, впрочем, разломать стулья, скамьи, доски, которые там находились, и вооружиться обломками: обе партии, выстроившись друг против друга, наблюдают друг за другом и осыпают друг друга оскорблениями, не нанося, однако, ударов. Капитан, командующий пикетом, по новой реквизиции Гримальди, облечённой во все законные формы, и по приказу коменданта крепости входит в церковь с тридцатью людьми. Его встречают криками: «Да здравствует Республика! Да здравствует Бонапарт!» — которые издаёт меньшинство. Он выстраивает между обеими партиями шеренгу гренадеров и требует, чтобы сначала выборщики сложили куски дерева, которыми они вооружились. Крики продолжаются: с одной стороны: «Да здравствует Бонапарт! Да здравствует Республика!», с другой: «Долой Бонапарта! Да здравствует Король!» Гренадеры подтверждают, что крик был произнесён; офицеры говорят, что не слышали его. Солдаты, однако, повинуются, когда Гримальди приказывает выбросить раскольников вон; но делают это в таком настроении, что их командир сочтёт нужным вывести их из церкви. Снаружи раскольники, избравшие временным председателем Сантуччи, окружают солдат, которых Феш и По уговаривают речами и увлекают за собой. Они входят в церковь с примкнутыми штыками и заряженными ружьями, чтобы рассеять роялистов, эмигрантов и врагов своего генерала. Офицеры встают между ними, сумев отвести их в цитадель, и под защитой жандармов избирательное собрание под председательством Гримальди продолжает заседание. Но Раману и Лафону пришлось уступить кое-что солдатам; они сами испугались, что приложили руку к мере, в которой сомневаются, и они позволяют после собрания Гримальди собранию Сантуччи, окончательным председателем которого избран Баччоло Конти, жандарм на действительной службе, проводить свои заседания. И тогда поочерёдно в одном и том же помещении действуют оба собрания, чтобы избрать каждое одно присяжного при Верховном национальном суде, трёх членов департаментской администрации и трёх судей. Гримальди тщетно умножает свои реквизиции генералу Лафону, чтобы тот арестовал Сантуччи, Феша и последовавших за ними выборщиков. Лафон отступает перед актом, который окончательно вывел бы из себя войска, сдерживаемые с таким трудом, и даёт спокойно совершиться операциям раскольничьего собрания. Едва они завершаются, как 27 жерминаля комиссар Директории и департаментская администрация доносят, для преследования по всей строгости законов: 1) на судебные власти департамента как повсеместно преданные анархии, давно отданные во власть продажности и различных страстей и способные лишь способствовать несчастью народа; 2) на некоего Жозефа Феша, проживающего в Аяччо, как на главу анархической фракции, прикрывающейся именем Бонапарта, чьим дядей по матери он является, удалившегося в Италию с IV года, где он накопил огромные богатства, способствовавшие успеху его замыслов: Феш обвиняется в том, что принял, вопреки закону от 9 фримера VI года, председательство в раскольничьем собрании одной из секций первичного собрания кантона Аяччо и, следовательно, обязанности выборщика; в том, что в месте заседаний избирательного собрания произносил поджигательские речи, стремящиеся поднять находящиеся под ружьём войска против избирательного собрания