Мои путешествия - Александр Евгеньевич Ферсман

В ПУТИ

«Индийские пустыни ничтожны по сравнению с беспредельным океаном песков Кара-Кумов — я не могу себе представить зрелища более грозного, чем эта пустыня».

Была осень двадцать пятого года. Прошли торжества двухсотлетия Академии наук, и я решил, не предупредив никого, попытаться проникнуть в пустыни Средней Азии. Меня уже больше не манили красочные осенние картины туркестанских оазисов.　

…На желтеющих хлопковых плантациях белеют ослепительным светом горы собранного хлопка. Караваны верблюдов и арб медленно, но упорно, длинными извилистыми змейками вьются по дорогам, по безводным пустыням адыров[13], среди зеленеющих возделанных полей и узких восточных улиц кишлаков и аулов[14]. Богатый урожай собрал сюда, в плодородные низины Туркестана, все свободное население. Красиво пестреют яркие краски нарядов узбечек и детворы, афганских и таджикских рабочих, опустившихся из своих горных гнезд к хлопковой жатве.　

Но не эти картины манили и влекли меня в Туркестан. Мне хотелось после пестрых и ярких красок, богатства и плодородия очутиться в мире безлюдья и тишины пустыни. Мне хотелось понять во всей глубине величие среднеазиатских песков, понять их трудности и опасности, своеобразие их богатств. В Туркестане только пустыня в ее резких проявлениях, с богатыми оазисами может пролить свет на то, как отвоевывал человек у природы ее богатства. Как химику земли мне хотелось самому посмотреть на тот своеобразный мир солей и озер, мир выцветов и песков, защитных корок и пустынных загаров, которые характеризуют пустыню и ее красоты.　

Мне вспомнились яркие краски разных руд высокогорных пустынь Южной Африки, я зачитывался описанием сверкающих и переливающихся цветами радуги опалов в пустынях Австралии и, увлекаясь рассказами путешественников по Калахари или Сахаре, рвался посмотреть собственными глазами и понять собственным умом величие пустыни.　

С этими мыслями ехал я к своему товарищу по работе Д. И. Щербакову, который работал на руднике в Фергане, у подножья снежных вершин Алая.　

Быстро мчалась «шайтан-арба» — чортово чудище местных жителей, по узким дорогам и переулкам кишлаков, между залитыми водой рисовыми полями, среди сказочной красоты плодородия. Сочные гроздья винограда свешивались сверху на парапетах домов. Кучи дынь и фруктов заполняли базары. Шумела и кипела рождающаяся и возрождающаяся жизнь молодого Узбекистана.　

Но вот я на руднике, и поздно вечером около нашей землянки, перед сверкающими при луне снегами дивной панорамы Алая я поделился с Дмитрием Ивановичем своими предположениями. Я говорил, что меня влечет Каракумская пустыня не только своими замечательными химическими особенностями и своеобразной природой, но и ее неизведанными серными богатствами.　

О них мы слышали уже давно. В 1916 и 1917 годах, во время войны, о них снова заговорили. Рассказывали об удивительных богатствах, о каких-то горячих вулканических источниках, которые выносили из недр земли серу и опал и, подобно гейзерам Исландии, образовывали в песках огромные конусы — бугры. Все это было чрезвычайно интересно, сулило новые минералогические открытия и, главное, обещало дать серу, нужную для Союза в больших количествах.　

Мы со Щербаковым увлеклись этой идеей. Шлем через нарочного из рудника телеграмму в Ашхабад, запрашиваем условия, возможность получить караван, найти проводников. И вот ответные телеграммы из Ашхабада получены. Возможность двинуться в глубину Туркестана ясна, и мы решаемся ехать в Кара-Кумы, в загадочную для нас величайшую пустыню Средней Азии.　

Удобный поезд Среднеазиатской железной дороги уносит нас из Коканда. Через узкие ворота, вдоль берегов мутной Сыр-Дарьи, выезжаем мы из Ферганской низины. Вот долина Зеравшана с ее живописными кишлаками, Самарканд. Постепенно меняются колорит, краски и быт. Синие тона на узбекских халатах сменяются пестрыми нарядами Бухары, красными красками Туркмении. Легкая постройка Узбекистана заменяется новыми линиями архитектуры бухарского дома. Близко теснятся жилища друг к другу под защитой общей стены курганчи.　

Из удобного вагона с большими окнами мы как бы впиваемся в эти картины красочного Востока, и быстро одна за другой сменяются они с теми же резкими контрастами, которые дает Туркестан в его природе и жизни. Мощная Аму-Дарья с мутными, шоколадными водами в низких берегах, среди намытых островов и наносов, отделяет нас от Туркмении, и на третий день мы уже в молодом Туркменистане, одной из интереснейших республик Советского Союза. Один за другим мелькают мимо нас цветущие аулы-оазисы Мерва и Теджена. С юга все ближе и ближе теснятся к железной дороге вершины Копет-Дага. На станциях, среди огромных туркменских папах, видны маленькие барашковые шапки иранцев. Серебряные пояса и кинжалы, блестящие серебристые, перетянутые поясами халаты невольно заставляют вспомнить о Кавказе, и почти незаметно, постепенно сближаются, связываются в сознании индийские и монгольские мотивы Востока с красотами кавказских горных гнезд Дагестана. Даже само слово «кишлак» сменяется словом «аул». Открытые лица женщин, увешанных серебром. Самостоятельность этих женщин, участие их в общественных делах, прекрасные туркменские лошади на точеных тоненьких ножках, весь быт и уклад жизни и характер туркмена невольно вводят нас в совершенно незнакомый мир восточного народа, только что просыпающегося от кочевой жизни, полной удали и приключений, к оседлой жизни пахаря.　

^{Мазар в районе Мерва.}

Независимость, свобода национальностей внесла новую струю порывов в творчество молодой советской республики, и вы чувствуете это биение новой жизни в каждой мелочи столицы Туркмении — Ашхабаде.　

Однако в самом Ашхабаде нас постигает некоторое разочарование. Никто ничего не знает о песках, все хотят помочь, но «пески» и «люди песков» кажутся чем-то неведомым и таинственным.　

Мы сидим в Ашхабаде, столице Туркменской республики. С юга ее окаймляют красивые, только что запорошенные снегом хребты Копет-Дага. Как огромная застывшая волна, тянется вал