Мои путешествия - Александр Евгеньевич Ферсман

Только что открытый Народный университет имени Шанявского стал центром минералогической работы любителей. Краеведы и любители камня потянулись в минералогическую лабораторию этого прекрасного учреждения, которое хотя и не носило настоящего народного характера, но все-таки было новой, свежей струей в затхлой обстановке старого режима. Именно здесь мы решили создать минералогию Подмосковного края. Первым объектом, обратившим на себя наше внимание, был фиолетовый минерал ратовкит.　

Ратовкит представляет собой фтористый кальций — плавиковый шпат с небольшими следами загрязнения другими солями; он залегает прослоечкой в нижней части Московского яруса каменноугольных известняков в Ратовском овраге в Верейском районе Московской области. Один из наших учеников серьезно занялся проблемой этого минерала и скоро выяснил, что геологи находили его во многих местах на притоках Волги, по рекам Осуге и Вазузе. Этот минерал был описан русскими геологами в 70-х годах XIX века.　

Откуда мог взяться этот замечательный минерал, который мы привыкли видеть в горячих рудных жилах, в месторождениях летучих возгонов, поднимающихся из глубин, где остывают гранитные расплавленные очаги? Как представить себе образование этих прослоек, особенно после того, как выяснилось, что ратойкит встречается в серых известняках по реке Кальмиусу, недалеко от Азовского моря, что этот же минерал был открыт профессором Б. П. Кротовым в таких же известняках на Урале, а позднее в ряде мест Татарии профессором Л. М. Миропольским? Неужели можно допустить, что где-то под громадной спокойной платформой, которую занимает Европейская часть Советского Союза, когда-то бурлили расплавленные массы, дыхание которых поднималось до дна глубоких каменноугольных морей?　

Все эти вопросы остались, в сущности, нерешенными. Но когда мы несколько раз в наших экскурсиях присматривались к фиолетовым прослойкам, ярко выделявшимся на фоне белых известняков, когда мы видели, как правильно тянутся они целыми определенными горизонтами вместе с бурым кремнем и зелененькой глиной, тогда мы все более и более стали искать их происхождение не в древних и глубоких вулканических массах, а в жизнедеятельности морских организмов.　

Мы знаем, что фтор подобно его аналогам — хлору, брому и иоду — накапливается в ряде органических веществ, извлекающих его из рассеянного состояния в морской воде. И чем больше мы знакомились с этим замечательным минералом, тем более приходилось становиться на сторону биогенной гипотезы, которая сейчас подтверждается новыми находками уже не фиолетового, а белого и желтоватого флюорита, образующего цемент в песчаниках более высоких горизонтов Московского яруса. Увлечение ратовкитом постепенно привело нас к исследованию более глубоких горизонтов московских отложений тех слоев, которые лежат в глубине под московским известняком, но которые выходят по краям Подмосковной котловины — этой чаши старого каменноугольного моря.　

Здесь наше внимание привлекли бурые угли с их разнообразными, сложными и еще совершенно не изученными минералами. И не столько сам уголь привлекал наше внимание, сколько те конкреции колчеданов, сидерита, сферосидерита и разнообразные глины, которые сопровождают пласты бурого угля не только на юг от Москвы, в районе Тулы и Рязани, но и вдоль всей северо-западной границы каменноугольной чаши, вплоть до города Боровичей, где эти бурые угли уже более ста пятидесяти лет назад обратили на себя внимание как источник топлива. Здесь в живописной местности около Боровичей мы провели ряд поисковых работ. На берегах реки Меты были расположены многочисленные шахты, из которых извлекали уголь и сопровождающие его огнеупорные глины и кварцевые пески.　

Уже давно было известно, что эти бурые угли скверного качества, что они переполнены мелкими и большими стяжениями железного колчедана. Но каково было наше удивление, когда в одной закопушке мы увидели, что эти конкреции колчедана покрыты серебристо-свинцовым налетом. Это были мельчайшие кристалики свинцового блеска. Среди них мы позднее встретили и цинковую обманку и даже медный колчедан, а в больших конкрециях среди песков все эти рудные минералы оказались в очень неплохих кристаллах.　

Таким образом, неожиданно мы открыли не только свинец, цинк и медь, но даже, как показали наши анализы, ничтожные следы серебра и золота.　

Снова возникла перед нами проблема разгадать происхождение этих интересных минералов. Мы привыкли их видеть, так же как и плавиковый шпат в горячих рудных жилах, где они осаждаются при температурах в 200–300 и даже 400 градусов. Как попали эти металлы в слои угля, образовавшегося из растительных остатков? Может быть, и здесь нужно думать о каких-нибудь химических реакциях, вызванных растительными организмами, или, может быть, гниющие остатки растений осаждали на себе ничтожные следы этих металлов из холодных водных растворов земной поверхности. Перед нами был факт, и дальше этого факта шли только догадки.　

Глубже и дальше начинали мы изучать каменноугольный бассейн. Мы хотели уйти в еще более глубокие слои нашей котловины, заняться редкими гидратами алюминия в девонских известняках. Нас привлекали и более высокие горизонты. Мы ездили на Оку, собирали там великолепные кристаллы гипса из пермских отложений, привозили десятки килограммов своеобразного минерала — горной кожи — все того же палыгорскита. Мы видели, как весенние воды уносили с собой тряпки и листы этого странного минерала и находили его запутавшимся в прибрежном кустарнике вместе с принесенным рекой хворостом. Постепенно раскрывалась перед нами картина сложных химических процессов, которые шли в Подмосковной котловине. Мелководные девонские бассейны сменились глубокими морями карбона. Затем на осадки их легли гипсы и доломиты — отложения в соляных озерах.　

Но на чем же лежит вся эта масса осадков толщиной почти в два километра? На что давит эта огромная тяжесть, вызывающая в глубинах давление в десятки атмосфер? Где дно Подмосковной котловины, на котором покоится чаша колыхавшихся почти в течение миллиарда лет океанов, морей и озер?　

Геологи пытались теоретически ответить на этот вопрос. Но минералогу и геохимику нужны не только теоретические выводы. Ему нужны реальные факты, минералы, которые он мог бы посмотреть и подвергнуть анализу.　

И вот в 1934 году в Замоскворечье была заложена первая глубокая скважина. Она прошла каменноугольные известняки, осадки песчанисто-угленосного яруса и наткнулась на громадные толщи сплошного гипса. Воды, хлынувшие из глубин 700–800 метров, оказались насыщенными солью. Эти горячие воды, примерно в 35 градусов, содержали в себе грандиозные количества солей натрия и другие металлы, но самое поразительное то, что это были настоящие рассолы соляных бассейнов, не только с хлором, но и с бромом и иодом.　

А что лежит еще глубже 1 300 метров, до которых дошла скважина? Сколько еще сотен метров отделяют нас от прочных