Мои путешествия - Александр Евгеньевич Ферсман
Нашу пеструю семью, то целыми ночами выпаривавшую химические растворы, то бурно принимавшую участие в студенческих сходках, объединял главный помощник профессора В. И. Вернадского Павел Карлович Алексат.
Строгий, сухой на вид, он дал нам блестящую школу. Чрезвычайно требовательный, он заставлял нас проверять анализы много раз, до тех пор, пока они не давали положительного результата.
Он показывал нам минералогические диковины, которые привозил из своих многочисленных путешествий по России. Он первый обратил внимание на полезные ископаемые Ильменских гор. Вместе с ссыльным поляком Шишковским он первый намечал практическое использование ильменского нефелина. Особенно был он строг к печатному слову. Каждую нашу статью, сдаваемую в печать, он просматривал критически, беспощадно выбрасывая каждое лишнее слово, стремясь к точности, ясности и краткости изложения.
Он совместно с нами проводил свои анализы. Мы никогда не знали точно, чем он занимается.
Длинный, низкий коридор, проходивший мимо знаменитого конференц-зала, вел в верхний этаж, к которому мы относились с великим уважением и даже некоторым страхом. Там был большой кабинет Владимира Ивановича Вернадского с его спектрографическими установками. Там был огромный зал с великолепными старыми коллекциями Московского университета. Там сидели старшие ассистенты, профессора, ныне уже покойные Я. В. Самойлов, Н. И. Сургунов и В. В. Карандеев.
Почти каждый день В. И. Вернадский спускался к нам вниз, в нашу лабораторию. Не без трепета ожидали мы его прихода. Он неизменно спрашивал: «Что у вас?», проявляя живой интерес ко всем нашим темам. Его горячее увлечение проблемами химии минералов и тогда витавшими в воздухе идеями молодой геохимии передавалось и нам.
Каждый месяц наверху происходили собрания минералогического кружка, на которых мы делились опытом своих работ. В. И. Вернадский открывал всегда перед нами новые идеи. В эти годы он вел с исключительной энергией большую работу по организации минералогии. В 1911 году он вместе с другими передовыми профессорами в знак протеста против наступления царского правительства на высшую и среднюю школу оставил университет и перенес свою деятельность в Академию наук, где положил начало правильной организации минералогического отделения Геологического музея.
Все мы должны были работать в музее над коллекциями. В. И. Вернадский настаивал, чтобы мы систематически просматривали минералы, чтобы набивали глаз на сотнях, тысячах образцов, чтобы учились определять присылавшиеся к нам собрания камней, умели точно записывать их в инвентарь.
Во всем своем руководстве В. И. Вернадский всегда оставался для нас широким натуралистом, которого так хорошо охарактеризовал В. И. Ленин:
«Наш высоко-талантливый мыслитель-натуралист Вл. И. Вернадский с образцовой ясностью показал, как пусты и неуместны подобные претензии превращать научные взгляды данной исторической эпохи в неподвижную, общеобязательную догматическую систему»[4]
Первые наши студенческие поездки мы совершили в ближайшие окрестности Москвы — Хорошево, Дорогомилово, Мячково, Подольск.
Особенно мы любили ездить в Дорогомилово. Там около старого пивного завода была замечательная каменоломня, ныне уже не существующая. Здесь в плотном известняке попадались целые жеоды или прослойки плотного бурого кремня. Разобьешь молотком жеоду, а внутри пустота, выстланная кристаллами горного хрусталя или известкового шпата. Если около Обираловки эти же кристалики приобретали светлофиолетовый оттенок аметиста, то здесь они были чисто белого цвета. Помню, как однажды Владимир Иванович, пристально всматриваясь в эти кристаллы, обратил наше внимание на то, что все они короткостолбчатые, что в них штриховка идет по базопинокоиду, тогда как в настоящих горных хрусталях кристаллы вытянуты с вертикальной штриховкой.
В сущности, это были первые идеи о типоморфных минералах. Сейчас они выросли в целую главу нашей минералогии о том, как закономерно и определенно меняются свойства каждого минерала: цвет, форма, химический состав и т. д. в зависимости от условий их образования.
Много раз посещали мы обнажения черных юрских глин на берегу Москвы-реки около Хорошева.
Здесь раковины аммонитов были превращены в сплошной колчедан. Выветривание колчедана давало кристалики гипса или покрывало эти образования зеленым налетом железного купороса.
Я помню, как Владимир Иванович обращал наше внимание на то, что купорос — лишь временное образование, что достаточно первого дождя, чтобы смыть растворимые соли, окислить железо, покрыть буро-ржавыми пятнами прекрасные раковины аммонита. Он учил нас понимать, что минерал не есть что-то мертвое, постоянное, неизменное. Мы учились понимать историю минерала: его образование из железного колчедана, его гибель в струйках воды, его превращение в новые соединения. Мы учились по-новому смотреть на окружающую нас природу, понимать, что каждый камень связан с природой тысячами нитей, которые тянулись не только к каплям дождя, не только к остаткам древних раковин, но и к современной жизни, к органическим растворам поверхности и к деятельности самого человека.
Слово «геохимия» еще не было ни у кого на языке. Но мы делались геохимиками, вдумываясь и углубляясь в вечные законы химического превращения земли. Геохимия в определенную науку развилась в России только в советское время.
Наконец, третье месторождение, которое мы посещали, — был Подольск. Здесь была громадная каменоломня цементного завода и здесь еще шире раскрывались перед нами картины химических процессов земной коры.
В известняках шли процессы образования доломитов. Возникали целые прослойки окремнелых пород, а среди них тонкими прослоечками, как войлок, лежали пленки палыгорскита, того замечательного, похожего на тряпку минерала, о котором я уже писал в очерке о Крыме.
Черные юрские глины покрывали древние каменноугольные известняки. Между глинами и известняком возникали свои химические реакции. Ряд замечательных минералов, в том числе и новый гидрат кремнезема — шанявскит, были изучены и описаны в наших работах.
В трещинах известняков образовывались сталактиты и сталагмиты. Большие натеки украшали стенки этих трещин. И каково было наше удивление, когда в одном месте они оказались окрашенными в зеленый цвет солями никеля.
Вскоре мы убедились, что эта окраска вызвана тем, что наверху лежал старый железный лом и в нем, очевидно, были остатки никелевых изделий. Очевидно, наши карбонаты росли за последние десятки лет на глазах самого человека.
С 1910 года началась новая