Мои путешествия - Александр Евгеньевич Ферсман
Но попасть в пустыню не так легко: надо пройти через всю школу Востока, надо терпеливо и спокойно научиться ждать. Часы нашей европейской жизни сменяются здесь длинными днями. Восток не спешит. И в мерном качании верблюда, и в тихом журчании арыка, и в бесконечно долгом решении простых вопросов отражается весь Восток, с сонными, медленными формами жизни и горячей, необузданной, неукротимой кровью.
Мы в Ашхабаде уже восемь дней. Наше путешествие в пустыню требует основательной подготовки. Целыми днями мы рыщем по базарам, магазинам, восточным лавочкам и официальным учреждениям. Снаряжение каравана требует бесконечных забот. С нами наше «начальство», наш организатор каравана — старый пограничный волк, знающий каждый уголок, прекрасно понимающий и быт, и нравы, и всю психологию населения. Нас изводит медленность этих приготовлений, тем более, что это только первый акт, второй будет разыгрываться в Геок-тепе, в 50 километрах от Ашхабада, где будет составляться караван и откуда мы выступим в пустыню.
Местные научные силы и туркменские советские власти с исключительной готовностью помогают нам в наших заботах. В последние годы мало кто с караванами проникал в центральную часть Кара-Кумов, и потому мы запасаемся прекрасной палаткой, которую нам дает местный музей, и топливом в виде керосина и спирта, шубами и автомобильными очками… Опытный переводчик, знающий местность и психологию населения, прикомандировывается к нам. После долгих сборов, наконец, мы грузимся в поезд, медленно тянущийся к берегам Каспийского моря, и со всем своим многопудовым скарбом выбрасываемся на аккуратную платформу станции Геок-тепе.
После восьмидневного пребывания в Ашхабаде долгие дни проводим в Геок-тепе. Верблюды и лошади, корм и седла, курджумы[15] и мешки, бочонки для воды и рис, разговоры с проводниками, собственниками верблюдов и лошадей, переводчики и снова разговоры, разговоры…
Тот, кто не бывал на Востоке, не знает, что такое день и час. Жизнь в ее вековых условиях, созданных изнуряющим солнцем, научила Восток великому принципу — не спешить. И после бурных дней академических торжеств в Ленинграде и Москве, когда не часы, а минуты должны были выдерживаться с огромной точностью, чтобы стройно и гладко провести течение исторических дней, мне здесь, в условиях Востока, все казалось бесконечно долгим и бесконечно медленным.
В нетерпении взбирался я на высокую лессовую стену, окружавшую знаменитую крепость Геок-тепе, и смотрел в даль мертвой, безжизненной пустыни, образовавшей столь резкий контраст ярким осенним краскам оазиса и синим тонам надвигающихся высот Копет-Дага.
Наконец день выступления в пустыню настал: пять верблюдов, четыре верховые лошади готовы. Трое русских, переводчик и три проводника-туркмена составляли наш караван. Напутствуемые работниками местного исполкома, мы двинулись в пустыню Кара-Кумы.
Экспедиция вступает в пески.
Мы огибали остатки крепости Геок-тепе, образовывавшей ровное квадратное поле, обнесенное большой лессовой стеной в 4 метра высоты. Дожди и ветры местами уже размыли толстые стены крепости. Глубокие валы оказались занесенными лессовой пылью. Кое-где белые пятнышки солей напоминали о преддверии пустыни. Сзади, на склоне синеющего Копет-Дага, все суживался и уменьшался зеленеющий оазис Геок-тепе. Редкие арыки[16], то сухие, то с мутными потоками воды, пересекали дорогу. Орошаемые ими поля пшеницы и хлопчатника сменялись необработанными пространствами. Раскинувшиеся кое-где зимовки и крупные кибитки нарушали ровные линии степей и полей. Вода, а не земля, определяла здесь жизнь и ее границы.
Пустыня началась уже через несколько часов пути за Геок-тепе. Длинные косы подвижных песков врезывались в старые поля поливной пшеницы. Последние арыки приносили сюда свои мутные воды. Сюда же, в глубь пустыни, шли подземные туннели персидских кярызов, которые из глубин почвы собирали живительную влагу, унося ее к границам песков. Постепенно безбрежный океан песков поглотил караван, медленно, спокойно, как извилистая змея, как серебристая струйка воды, врезавшийся в страшный мир черной пустыни — Кара-Кумов. «Почему называют эти светлые, желтоватые пески черными — «кара»? — думали мы, пытаясь бурной фантазией осветить угрюмый, однообразный ландшафт. Но и туркмены не могли ответить нам на это, и, только когда, грозные силы пустыни во всем бешенстве природных стихий несколько раз пронеслись над караваном, нам стало понятно, что слово «кара» обозначало ту неприязнь, то зло, которое приносит пустыня дерзкому человеку, осмеливающемуся нарушить ее покой.
Начались длинные дни жизни среди пустыни. Тихо, спокойно проходил караван свои 31/2 километра или 33/4 километра в час. Впереди с гордо поднятой головой шел верблюд инер, умевший выбирать дорогу и независимо итти по плотно вытоптанной тропе, по знаменитому историческому пути из Ирана в Хиву. В нитку вытягивались и наши лошади и проводники, шедшие пешком, не желая отягощать собой верблюдов и без того нагруженных 10 пудами дорогого груза.
Яркое дневное солнце с палящими лучами сменялось ночными морозами. Днем песок накаливался до 30 градусов С, ночью термометр опускался до 7–8 градусов ниже нуля. То холодный, пронизывающий ветер, то снежный буран, то мягкое, ласкающее солнышко, то огненные, жаркие, палящие лучи южного солнца — все это сменялось много раз в течение первой недели: это был климат настоящей пустыни со всеми его колебаниями и порывами. Мы с трудом приспособлялись к этим условиям; усталые после 30-километровых перегонов, разгрузив караван, мы долго грелись у жаркого костра, а затем ночью все так же долго мерзли в нашей прекрасной палатке. Наши опасения остаться без топлива оказались напрасными. Местами мы шли как бы в лесу прекрасного саксаула и сезена: сухого дерева всегда было в изобилии, и даже был случай, когда от пламени нашего костра чуть не начался «пожар» в пустыне.
Пески тянулись то длинными увалами, то отдельными холмами и кочками. Только изредка они переходили в сыпучие гребни и барханы. Целые косы и горы желто-серого песка пересекали дорогу. Через них с трудом переправлялись наши верблюды и лошади. Песок к северу становился все крупнее и крупнее, но ничто не говорило нам о черном цвете, который мог бы объяснить название пустыни «Кара-Кумы».
Пески перемежались ровными площадками,