Мои путешествия - Александр Евгеньевич Ферсман
Поверхность такыра.
Не земля и песок, а вода определяет весь быт и географию, всю экономику и всю психологию пустыни и ее обитателей. Когда после весенних и редких осенних дождей вода падает на поверхность такыра, она образует как бы озеро и стекает по маленьким вырытым канавкам в пески, где и впитывается. Хитроумный житель песков знает, где надо вырыть свой колодезь, чтобы из глубины 8—10 метров получить воду, правда, обычно соленую или даже горькую. Десятки колодцев теснятся в таких песчаных косах такыра, и около них ютится жизнь одного или двух десятков кибиток туркмен.
Никто из нас не ожидал, что здесь, в этих безбрежных песках, имеется столько населения, жизнь которого тесно связана с этими такырами: многие тысячи голов верблюдов, стада верблюжьего молодняка, огромные стада баранов, оказывается, в изобилии живут на этой территории, затерянной среди песков.
Много неожиданных встреч, много ярких картин быта прошло перед нашими глазами: то красочные картины водопоя бараньих стад, когда с трудом зачерпывает баранья шкура немного солоноватой воды со дна высохшего колодца, то яркие серебристые наряды туркменок, мерно вращающих камень ручных мельниц, то незатейливая обстановка кустаря-ремесленника по серебру или ткущего тонкую ковровую ткань.
Мы сроднились с нашими проводниками — местными туркменами, заразились их интересами и заботами и в долгие дни странствования полюбили душу «людей песков», свободолюбивых и самостоятельных, доброжелательных и умных, всегда видевших в нас друга-уруса, который приехал на кугурт (серу), чтобы принести им облегчение в их тяжелой жизни номада.
Караван подходит к такыру.
Так шли мы день за днем, и один день был похож на другой, похожи были и вечера. Когда караван становился на ночлег, мы со Щербаковым обычно поднимались на ближайшую песчаную гряду и пытались как можно дальше разглядеть горизонт. Вокруг расстилалось безбрежное море песков, не тех голых песчаных дюн и барханов, которые рисуют на картинах, а море холмов, гряд и бугров, густо заросших кустами саксаула и песчаной акации. Бесконечно вдаль уходили эти пески, как застывшие волны беспокойного моря, как прибрежная пена бурных валов.
Яркой синей полосой высилась на юге длинная цепь Копет-Дага. Снежные пятна играли в лучах заходящего солнца. Темные синие тени ложились полосками на склоны предгорий. Солнце уже скрывалось далеко на западе — там, где синие линии Копет-Дага сливались с Балаханами, там, где на западных границах Кара-Кумов таинственный Узбой проложил свое ложе. К востоку темные, почти черные тени закрывали предгорье Серахса и Кушки, где сходятся государственные границы Советского Союза, Ирана и Афганистана, где находится один из узлов экономики и политики Средней Азии.
В ярких, ослепляющих лучах заходящего солнца нам рисовались огромные караваны, сотни верблюдов, мерно спускающиеся с гор Копет-Дага и тонущие на севере в песках пустыни. По историческим караванным путям из Ирана с шелками, драгоценным камнем и бирюзой, с опьяняющим опиумом (териаком) и сладким прекрасным шербетом рисовались нам эти древние, исторические караваны. В страну Хорезма, в древнюю Хиву, направлялись они, в богатые оазисы многоводной Аму, в богатые калы и курганчи Хивинского ханства. Нам рисовались огромные инеры с косматой львиной гривой, несшие в пестрых расшитых курджумах по 20 пудов темносинего бухарского лазурита, скромные серые ишаки проводников, прекрасные текинские кони на точеных ножках… Скромный караван русских пришельцев шел по историческим путям Востока, и чудная восточная сказка сменялась в нашей фантазии роем новых идей и надежд.
Наконец на десятый день с вершины песчаного увала мы увидели что-то новое: среди моря песков, далеко на горизонте, показались какие-то отдельные остроконечные горы и скалы. Нам, потерявшим все масштабы, казались громадными эти вершины, как бы рождавшиеся из сплошных песчаных волн. И еще дальше за ними виднелась какая-то песчаная полоска, едва различимая в бинокль, — это линия Заунгузского плато, а перед ней таинственные бугры, к которым мы и стремились.
НА СЕРНЫХ БУГРАХ
Итак, мы подошли к цели: бугры Кырк-Джульба показались на горизонте. Известие, что видны бугры, подбодрило весь караван, и мы твердо верили, что к вечеру будем у первых бугров — у знаменитого Чеммерли. День прошел оживленно, и после ряда такыров с колодцами мы, наконец, вышли к маленькому аулу Халка, расположенному у первых бугров с твердыми породами камня.
Еще три километра пути по труднопроходимым пескам. И когда солнце уже садилось за горизонтом, мы вышли на огромное поле шора, окруженное желтыми грядами высоких песков. Посредине высился почти на 80 метров грозный, отвесный, почти, казалось, неприступный Чеммерли. Красивыми карнизами, выдутыми ветром, красовалось подножье этого бугра, а в самом шоре под песками виднелись ямы, где туркмены добывали столь нужный им камень для жерновов.
На следующее утро, едва встало солнце, мы устремились к Чеммерли. Мы соскучились по камню среди бесконечных песков и с разных сторон стали карабкаться на вершину по нагроможденным обломкам скал. Глыбы песчаника были окрашены в яркие краски. Разноцветные кремни, покрытые как бы лаком пустынного загара, в огромном количестве лежали по склонам. Над отвесным карнизом намечалась мягкая и ровная вершинка, почти сплошь состоявшая из прекрасной серной руды. Мы не могли нарадоваться этому богатству, и один кусок за другим в восхищении поднимали мы, все более и более убеждаясь, что эта сера не миф, а реальная действительность, огромная производительная сила будущей Туркмении.
В белом рассыпчатом песке лежали отдельные яркожелтые гнезда серы, и какие-то старые ямы показывали, что человек не раз взбирался сюда для добычи этого ископаемого. Своеобразная корка гипса и кремня покрывала серную залежь.