Мои путешествия - Александр Евгеньевич Ферсман
Вот первые хивинские арбы с огромными плоскими колесами, с дощатыми плоскими спицами и большими железными коваными гвоздями. Женщины и дети в пестрых, ярких нарядах смело смотрят на нас. Всюду скрипят колеса-чигири, поднимающие воду в глиняных кувшинах, и медленно ходит вокруг оси верблюд с завязанными глазами.
Мы въезжаем в какой-то библейский мир, и только наша машина казалась каким-то анахронизмом, недопустимым в этом колоритном старозаветном пейзаже.
После семнадцати дней песков, безбрежных валов и песчаных пучин сколько разнообразия таит — в себе такая картина, каждый двор и каждое здание курганчи!
Арыки, малые и большие, то сухие, то полные шоколадной воды[32], то в виде узких канавок, то в виде огромных рек в высоких берегах, часто преграждают нам путь. Узенькие мостики, иногда под острым углом один к другому, представляют для нас огромные трудности, и наша длинная, трудноповоротливая машина с трудом извивается в новой для нее обстановке.
Но вот Ильялы, окружной центр, в 10 километрах от первого кишлака, всего в 33 километрах от северною центра Туркмении — Ташауза. Узкие улицы среди слепых, сжатых городской стеной домов, своеобразно крытые дворы, огромные арбы, преграждающие собой поперек улицу, совершенно доисторические мастерские со смычковыми двигателями, мельницы в тесной комнате, вращаемые верблюдом. Всюду темные, лишенные света помещения — обычное здесь средство борьбы с лучами солнца, пылью и жарой.
Наконец выбираемся мы из лабиринта узких улиц. Перед нами площадь. На ней новое европейское здание исполкома, дальше постройки великолепной больницы с широкими верандами и высокими комнатами. Мы идем в красную чайхану. С радостью встречаемся с нашими спутниками, вышедшими вперед с караваном, торопливо делимся впечатлениями, обсуждаем, как помочь второй машине. А на улице делается что-то невообразимое. Толпы туркмен осаждают машину, широко открытыми глазами рассматривают ее 12 колес. Несколько десятков пионеров прибегают к нам — в Ильялах праздник томаша, лучше базара!
Мы отдыхаем, ведем записи запущенных дневников, гуляем по городу, стараясь вникнуть в его своеобразные черты, беседуем со знатоками края, гордясь тем, что 255 километров от завода нами пройдены.
Кара-Кумы пересечены через сорок восемь лет после Калитинского похода, пересечены не караваном верблюдов, а автомобилем.
Но к нашей радости примешивается и доля горечи: что делается со второй машиной, смогут ли ее исправить своими силами, хватит ли ей воды и находится ли она в безопасности?
Ждать ее нам нельзя, и мы на следующее утро едем в Ташауз — крупнейший центр Северной Туркмении. Это уже столица с двумя резко различными кварталами. Старый восточный город своими улицами напоминает Каир или Стамбул. Своеобразны многоэтажные балконы на крышах, придающие постройкам особый колорит. Широкий, многоводный арык Рават соединяет Ташауз с Ильялами и Ургенчем. Большие каюки с грузом курсируют на бечеве по арыку, по которому можно было бы свободно открыть движение быстрых моторных лодок.
Хибинский оазис. Глинобитные здания — курганчи.
Рядом со старинным городом — новый, с привольно распланированными улицами, большим хлопковым заводом, электрической — станцией, прекрасным городком для служащих.
Снова проходит день в осмотрах, бесконечных чаепитиях, записи впечатлений, подготовке новых планов. Вечером — торжественное заседание в большом помещении кинематографа. Свыше 400 человек собралось послушать наши рассказы о только что законченном пробеге. Щербаков, Богушевский и я делимся своими впечатлениями и результатами, а остроумный корреспондент великолепно заканчивает вечер «рассказом пассажира».
Снова примешивается беспокойство за вторую, машину. Поздно вечером приходят из Ильялов неприятные вести: воинский отряд вернулся из песков, вернулась и часть каравана, а машины нет, хотя она была в полном порядке. В недоумении и тревоге мы снова хотим послать навстречу ей караваны, но утро приносит нам утешение: машина пришла в Ильялы.
Основная цель пробега закончена. Обе машины в культурной полосе Хорезма.
Начинается ликвидация экспедиции. Инженер Телетов и я решаем лететь на самолете в Чарджуй и далее обратно в Ашхабад. Вторая машина пойдет после исправления в Ново-Ургенч. Первая отправится в Хиву за 90 километров, с тем чтобы потом совершить пробег вдоль Аму-Дарьи до Чарджуя. На ней едут Щербаков и Богушевский. Художник, увлеченный Хорезмом, хочет остаться в Хиве и плыть обратно на лодке в Чарджуй.
Канал Шават в Хивинском оазисе.
Экспедиционная семья распадается, но каждого еще ждет много и приключений и впечатлений, а на следующее утро вся экспедиция в последний раз собирается для наших проводов. На аэродроме мы встретили новых знакомых, оказавших нам столько услуг. Только после 9 часов спускается стальная птица. Кинооператор быстро снимает посадку и несколько инсценированных сцен. Последнее прощание, и мы втроем усаживаемся в маленьком помещении самолета, плотно затягиваем ремни и посылаем последнее прости и нашим друзьям и нашей машине, ее смелому водителю…
Я сажусь у окна, только что выбитого при перелете. Холодный, порывистый ветер отчаянно дует мне в лицо. Стекло выбито очень кстати для меня, так как я хочу фотографировать пески и Аму-Дарью.
Начинается перелет — одно из сильнейших впечатлений всей экспедиции. В 3 часа 13 минут проходим мы расстояние в 470 километров с лишним. От порывов бурного ветра самолет дрожит и качается. На такырах и солончаках виднеются маленькие смерчи. Наш самолет летит вниз с быстротой камня в воздушные ямы, заставляя судорожно хвататься за края окна.
Мы летим на высоте 400–700 метров, и замечательная картина расстилается под нами, все более и более укрепляя во мне убеждение в великом значении аэроплана для научных исследований.
Сначала вы летите над культурным Хорезмом. Как сосуды в теле животного,