Ашер - ДиДжей Криммер

Она улыбается, и это самое прекрасное зрелище на свете. Снова устраивается рядом, пальцами выводит узоры на моей груди, и мы погружаемся в уютное молчание.

Вот оно. Моё блаженство. Только она. Только мы. Только это мгновение.

Мы лежим во тьме: её голова у меня на груди, моя рука гладит её спину. Впервые в этой жизни — да и почти во всей прошлой — я обрёл покой или хотя бы приблизился к нему настолько, насколько способен помнить. Это мгновение совершенно в своей простоте.

Но, возможно, счастье не для меня. Возможно, тихая жизнь — мечта, которую я приукрасил в своём воображении. Я, похоже, неспособен принять этот покой и просто в нём остаться. Не могу не будить лихо и задаю вопрос, который грозит разрушить с таким трудом завоёванное и невероятно хрупкое спокойствие.

— Почему? — тихо спрашиваю я, пальцами выводя узоры вдоль её позвоночника. Короткое молчание даёт возможность свернуть. Я мог бы принять её тишину за желание не ступать на эту дорогу, но не принимаю. Иду дальше и повторяю: — Почему ты вообще выбрала Блаженство, Голубка? Ты помнила всё о нас. Свою любовь ко мне. Время, проведённое вместе. Зачем решила всё забыть?

Теперь молчание затягивается, но пути назад уже нет. Любопытство победило, и мне придётся жить с любой правдой, которую принесёт её ответ. Ладонь Мэдди напрягается у меня на груди.

— Я выбрала Блаженство не из-за тебя, Томми, — наконец произносит она. — Поверь, наша история, наша любовь — пусть они закончились преждевременно и трагически — для меня бесценны. Всегда были.

— Тогда почему? — Настойчивость, так помогавшая мне в Катакомбах, теперь меня погубит.

Она меняет положение, опирается на локоть и смотрит на меня. В мягком свете на её лице отчётливо видна боль.

— Мэдди, — шепчу я, — милая, что произошло?

— Ты не хочешь знать.

— Если это часть твоей истории, я должен знать.

Её новое молчание начинает меня пугать. — А если я хочу оставить эту историю при себе? Если не хочу рассказывать тебе, Томми? Если не могу?

— Тогда я не стану давить. Это твоя история, и ты поделишься ею тогда и так, как сочтёшь нужным. Но, пожалуйста, знай: ты не скажешь ничего, что заставило бы меня отвернуться. В тебе нет ничего, чего я не хотел бы знать.

Я запускаю руку в её подсолнечные кудри и целую волосы. Вскоре она шепчет: — Я носила ребёнка.

Слова лишены смысла. Я смотрю на неё, ожидая объяснения, но оно не приходит.

— Ты была… что?

— Я была беременна. — Её голос тих, но силён. — После тебя я больше никогда…

— Что?

— Другого не было, Томас. Только ты. Всегда был лишь ты.

— Но как?

Я замолкаю, пытаясь найти слова, которых нет. Я и сам не знаю, о чём хочу спросить. Теряюсь внутри её истории. Во мне сражаются растерянность и море разных чувств. Следующая фраза сбивает меня с ног. Следующие слова меняют всё.

— Я родила твоего ребёнка, Томас.

Слова звучат так, будто произнесены на древнем, незнакомом мне языке.

В мозгу проносятся вопросы, но сейчас голос обретает лишь один. — Моего?

— Твоего, Томми. Нашего. — В её глазах слёзы, в голосе боль, напоминающая: у этой истории нет счастливого конца. Не может быть.

Я только что обрёл немыслимое знание. Об одной из величайших радостей жизни узнал задним числом, когда уже ничего не могу изменить. Потребность знать больше гонит вперёд, и вопросы изливаются потоком.

— Ч-что произошло? Мальчик или девочка? Каким он был? Как ты его назвала?

Её голос срывается во всхлипе.

— Ох, Томми. — Она садится и обнимает себя руками. — В сердце я назвала мальчика в твою честь.

— Мальчик, — благоговейно шепчу я.

— Томас. Я назвала его Томасом. Но не назвала. Я не смогла. Мне так и не удалось произнести это имя вслух.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня не было времени назвать нашего сына.

— Почему? — мрачно спрашиваю я, когда части истории начинают соединяться у меня в голове. Крепко сжимаю руку Мэдди — крепче, чем нужно.

— Роды были… тяжёлыми. Крови было так много, Томми. Они пытались, но повитуха не смогла остановить кровотечение. Оно так и не прекратилось.

— Мэдди…

— Я родила его, — говорит она всё быстрее, отчаяннее. — Держала нашего мальчика. Он был идеален, Томми. Так громко плакал. Такой маленький, но голос такой сильный. Я сразу поняла, что этим голосом он будет творить добро. Мгновенно услышала строй его сердца. Он был таким хорошим мальчиком, Томми. — Воспоминание пробуждает в Мэдди свежую боль, и тихий смех быстро растворяется в слезах.

Я не прошу её остановиться. Не говорю, что всё будет хорошо. Продолжаю сжимать руку, молча умоляя об ответах, которых не существует.

Когда плач немного стихает, она смотрит на меня с печальной улыбкой. — Ты бы почувствовал, какая железная была у него хватка.

— Руки, созданные держать молот, — говорю я с прежде неведомой, не поддающейся названию гордостью.

— Ты бы его полюбил, — произносит Мэдди самую простую и правдивую вещь.

— Знаю, что полюбил бы, — уверенно отвечаю я.

— Я бы его любила, — говорит Мэдди, и голос ломается уже на первом слове.

На этот раз я пытаюсь отвести её от края пропасти.

— Ты любишь его, Мэдди. Как и я. Всем сердцем.

— Какая польза от этой любви, если ей некуда течь, Томас? Крови было так много. Голова кружилась всё сильнее. Я думала, это просто из-за родов, но выражение лица повитухи говорило об обратном. Я посмотрела от глаз ребёнка вниз, на своё тело. Все простыни были багровыми, их не успевали менять. Раздавались крики, вокруг суетились, а потом просто… перестали.

— Мэдди, ты не обязана продолжать. Не обязана рассказывать дальше.

— Обязана. — Ответ твёрд. Голос обретает остроту, решимость пробивается сквозь боль. — Он был у меня, Томми. Наш милый малыш, такой хрупкий и одновременно сильный в моих руках. Повитуха не могла остановить кровотечение. Сказала, внутри что-то разорвалось. И я поняла. Чувствовала, как жизнь покидает меня, и вложила целую жизнь любви в те несколько мгновений с нашим ребёнком. «Ты в безопасности. Мамочка любит тебя. Мамочка любит тебя. Мамочка…»

Голос Мэдди затихает, когда воспоминание отступает на расстояние, с которого его сейчас легче вынести. После ещё одной паузы она заканчивает: — Вот и всё. Это последнее, что я помню. Больше ни плача. Ни радости. Ни боли. Ни чувств. Всё просто погрузилось во тьму, и меня не стало. Моего сладкого мальчика не