Ашер - ДиДжей Криммер
— Пожалуйста, — умоляю я охрипшим голосом, пока тело неконтролируемо дрожит. — Пожалуйста, пусть это прекратится. Пожалуйста…
— Головка уже показалась, — объявляет миссис Хартуэлл. — Ещё раз хорошенько потужьтесь, мисс Уиткомб. Всего один раз.
Ещё раз. Словно у меня есть выбор. Словно тело всё ещё мне подчиняется.
Я тужусь изо всех сил, чувствую, как что-то внутри разрывается, как ослабевает давление — но облегчения нет, потому что боль меняется, становится другой, становится…
— Мальчик, — объявляет миссис Хартуэлл.
Сначала я не понимаю её слов. Всё внимание приковано к агонии, которая по-прежнему меня опутывает, к влаге между ног, к всепоглощающему ощущению, что что-то очень, очень не так.
И тут я слышу.
Плач. Тонкий, отчаянный, душераздирающий крик новорождённого.
Мой сын плачет.
— С ним… — выдыхаю я сквозь дрожь; тело залито потом. — С ним всё хорошо? Он…
— Он идеален, — отвечает миссис Хартуэлл, и в её голосе слышится почти нежность. — Десять пальчиков на руках, десять на ногах. Прекрасный, здоровый мальчик.
Она кладёт его мне на грудь раньше, чем я успеваю попросить, раньше, чем готовлюсь ощутить его вес. Он тёплый, невозможно хрупкий и кричит так, словно мир его предал.
Наверное, так оно и есть.
— Тише, малыш, — шепчу я и дрожащей рукой пытаюсь коснуться его лица.
Глаза крепко зажмурены, крошечные кулачки стиснуты. Волосы тёмные, как у отца.
— Тише. Всё хорошо. Мамочка рядом.
Мамочка. Это слово кажется одновременно странным, правильным и сокрушительным.
У меня есть сын. Я мать. И в эту минуту, когда он плачет у меня на груди, я понимаю, что на самом деле потеряла. Алистер отнял у меня не только Томми. Он отнял и это — возможность вместе привести нашего ребёнка в мир. Возможность дать Томми подержать сына. Возможность стать семьёй. Быть счастливыми.
Но даже сейчас, когда я держу новорождённого ребёнка и впервые за многие месяцы испытываю настоящую радость, что-то не так.
Боль не прекратилась.
— Миссис Хартуэлл, — неуверенно произношу я, — боль по-прежнему очень сильная. Разве она не должна была пройти?
Её руки быстро и умело двигаются у меня между ног, но я вижу напряжение в её плечах. Такое напряжение говорит о тревоге.
— Ещё должен выйти послед, — отвечает она, но голос изменился. В нём меньше уверенности и больше беспокойства.
Она меняет полотенца подо мной, и с нарастающим ужасом я понимаю, что они пропитываются слишком быстро. Кровью. Моей кровью.
— Миссис Хартуэлл… — кажется, говорю я. Мой голос звучит так далеко.
— Просто отдыхайте, — отвечает она, но её руки теперь движутся быстрее. Лихорадочнее. — Просто держите сына и отдыхайте.
Я смотрю на ребёнка у себя на груди. Его крик стих до тихого хныканья. Глаза открыты, взгляд расфокусирован, но он здесь, со мной. Дрожащим пальцем я обвожу изгиб его щеки, запоминаю прикосновение. Его вес.
— Здравствуй, — шепчу я. — Здравствуй, мой прекрасный малыш. Я твоя мама и уже так сильно тебя люблю. Ты знаешь? Знаешь, как сильно я тебя люблю?
Он не может знать. Ему всего несколько минут. Но мне необходимо, чтобы он знал. Чтобы унёс это знание с собой в мир, где меня, возможно, не будет и я не смогу повторить ему снова.
Эта мысль меня пугает.
— Миссис Хартуэлл, — говорю я, стараясь скрыть панику в голосе. — Что-то не так? Тут так много крови…
— Кровотечение — это нормально, — отвечает она, но явно лжёт. Я слышу по голосу.
Внезапно мне становится холодно. Кожа липкая. Зрение слегка мутится.
— Мне холодно, — говорю я. — Почему мне так холодно?
Миссис Хартуэлл укрывает меня одеялом, но оно не помогает. Теперь холод исходит изнутри и разливается по телу, словно зима. Сын тёплый у меня на груди; это последнее оставшееся тепло.
— Скажите, что происходит, — требую я дрожащим голосом. — Пожалуйста. Мне нужно знать.
На мгновение миссис Хартуэлл встречается со мной взглядом, и увиденное ломает что-то внутри. Жалость. Смирение. Принятие.
— Внутри вас что-то разорвалось, — тихо говорит она. — Что-то серьёзное. Кровотечение не останавливается.
Сначала её слова лишены смысла. А потом я понимаю.
Я умираю.
Я лежу на крошечной кровати в коттедже старой девы, держу на груди новорождённого сына и умираю.
— Нет, — шепчу я. — Нет, вы должны что-нибудь сделать. Должен быть способ…
— Простите, — говорит миссис Хартуэлл, и в её голосе слышится искреннее горе. — Я испробовала всё, что знаю. Ваше тело сильнее, чем у большинства. Вы выдержали многочасовые роды, которые сломили бы других женщин. Но это…
Она не заканчивает. В этом нет нужды.
Мой сын снова плачет. Издаёт крошечные, отчаянные звуки — то ли от голода, то ли от страха. Я не знаю. Ещё не научилась различать его плач. И теперь уже никогда не научусь.
— Не плачь, — говорю я ему, целуя в макушку. — Пожалуйста, не плачь, любовь моя. С тобой всё будет хорошо. Лучше, чем просто хорошо. Ты сильный — я чувствую это. Ты такой сильный.
Но я не сильная. Я распадаюсь. Моё тело отключается, часть за частью, и я никак не могу это остановить.
Я думаю о Томми. О кузнице и о том, как он смотрел на меня, когда я вспомнила, кто он. Думаю о времени, проведённом в кузнице, о наших сплетённых телах, о будущем, которое лежало перед нами, словно открытая дорога. О письме, которое написала ему в тюрьму. О наших планах, данных обещаниях, о жизни, которую мы должны были построить вместе.
И всё исчезло.
Всё до последней крупицы.
— Мне жаль, — шепчу я, не зная, прошу ли прощения у сына, у Томми или у самой себя. — Мне так жаль. Я хотела дать тебе больше. Хотела дать больше ему. Я хотела…
Зрение угасает. Края комнаты погружаются во тьму.
— Я люблю тебя, малыш. Ты меня слышишь, мой сладкий мальчик? Мамочка так сильно тебя любит.
— Как его зовут? — тихо спрашивает миссис Хартуэлл. — Мать должна дать ему имя.
Имя. У нашего сына должно быть имя. Томас, думаю я, прежде чем попытаться произнести вслух. Его следует назвать Томасом. Если наша любовь не может расти вместе с нами, пусть хотя бы живёт в нашем мальчике. Пусть наследие его отца продолжится в имени, даже если память о нём — нет.
Но слова не приходят.
Голос отказывает. Я кашляю и стону, боль усиливается повсюду.
Я тщетно пытаюсь выговорить слово, назвать жизнь, которую оставляю после себя. По