Ашер - ДиДжей Криммер

Я понял её слова как урок стойкости и призыв не позволять другим решать, на что я способен.

Когда я так и ответил, она улыбнулась и сказала: «А мир был бы далеко не таким сладким».

Что, если? Что, если? Что, если?

Но теперь гадать больше нечего. Я зашёл так далеко и должен довести дело до конца.

Но как отсюда выбраться, если я ничего не вижу? Как найти путь обратно на поверхность?

Разум скачет от вопроса к вопросу, не дожидаясь ответов и рождая всё новые. Тише, разум. Тише. И тут я впервые замечаю ощущение бумаги в руках.

Я опускаю взгляд, но тьма не позволяет увидеть то, что я сжимаю. Как я вообще могу что-то держать? Откуда это взялось?

Полагаю, это письмо Мэдди. Должно быть, во время воспоминания бумага каким-то образом оказалась у меня. Хотя увидеть её нельзя, я чуть крепче сжимаю пергамент и нежно провожу большим пальцем.

И тут без предупреждения бумага вспыхивает. Огонь взмывает вверх и окружает меня, наполняя пространство светом. Сияние ослепляет, и требуется время, чтобы привыкнуть к новой обстановке. Когда зрение наконец привыкает, я вижу, что стою на краю огромного круглого каменного зала под куполом. Как прежние туннели и проходы, всё здесь сыро-серое, с грубыми краями и серебристыми пятнами похожей на мох растительности.

Теперь всё пространство залито мягким сиянием, но ни одного конкретного источника света не видно.

Я оборачиваюсь к вратам позади и замечаю табличку слева от входа. Подхожу и читаю надпись.

Назад пути нет.

Единственный выход — пройти насквозь.

Взгляни в лицо тому, что ждёт впереди,

и познай самую глубокую истину.

Насквозь через что? Какую истину?

В голове несутся вопросы без ответов. Я начинаю с того, что знаю и могу контролировать. Снова поворачиваюсь к пространству размером со стадион и иду к центру арены.

Вокруг меня начинают кружить голоса, поначалу не громче шёпота.

Сначала они напоминают те, что я слышал при входе в Катакомбы. Голоса людей, которые при жизни предпочитали меня унижать, говорили лишь дурное и облекали свою печаль в слова.

Но затем я понимаю… голосов не много.

Он всего один.

Мой.

Весь негатив, кружащий вокруг, исходит от меня. Моё сомнение. Мой страх. Моя ненависть к себе.

По мере моего приближения к центру круглого пространства голос становится пронзительнее и настойчивее, температура в пещере падает, и меня захватывает холод.

На дальнем краю арены появляется фигура в плаще.

Я замираю, не зная, стоит ли подходить, но фигура остаётся на месте. Затем видение словно принимает решение за меня и продолжает плыть, сокращая расстояние. Наконец мы встаём лицом к лицу, всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

Лицо фигуры скрыто капюшоном. Ростом она с меня, плечи столь же широкие.

Наконец я нахожу голос — не шёпот, звучащий эхом по залу, а собственный голос из самой глубины — и задаю существу единственный логичный вопрос: — Кто ты?

Из-под затенённого капюшона раздаётся тихий мрачный смех, посылающий дрожь по позвоночнику. Существо поднимает руки в широких рукавах к краям капюшона и сбрасывает ткань с головы. Это лицо я узнал бы где угодно. Передо мной моё собственное.

Но не то, которое ношу сейчас, обезображенное утратой, сожалением и болью. Я смотрю на милое, невинное лицо своей юности — то, что было у меня до того, как жизнь и горе собрали дань.

— Я — это ты, — отвечает лицо. Надежда и невинность в знакомом некогда голосе вонзают нож в самый центр меня, а тоска по той версии себя душит меня.

— Нет, — спорю я. — Ты был мной раньше.

— Я всегда был тобой, Томми. Всё это время я оставался здесь, оставался частью тебя.

Картины детства вспыхивают за глазами, словно страницы перекидной книжки: смех с матерью и отцом, светлячки, пойманные во дворе, игры с палками и обрезками металла, которые отец оставлял у горна. Тёплая улыбка матери смешивается с раскатистым смехом отца, и меня омывает давно неведомое чувство — счастье.

Но стоит ему начать укореняться, как лицо напротив вновь изменяется. Я наблюдаю, как собственное отражение растёт и взрослеет. Перемены едва заметны, прошло совсем немного времени, но, хотя зрелость ещё не оставила следов на гладкой коже и округлых щеках, глаза рассказывают собственную историю. Я знаю то же, что он. Чувствую то же. Видел то, что видели эти глаза, и боль с немыслимой утратой обрушиваются тараном.

Мука от наблюдения, как человек, которого я любил сильнее любого другого существа в мире, заболевает и умирает. Бум.

Безнадёжность оттого, что я смотрю и не могу ничего изменить. Бум.

Страх от вопроса, хватит ли мне смелости встретить жизнь без её мудрости и защищавшего меня чувства безопасности. Бум.

Знание, что я ничего не могу сделать, чтобы защитить и уберечь её. Бум.

Боль прокисает, становится гнилой у меня в животе. Я чувствую, как она превращается в гнев, который я ношу с собой с тех дней, физически ощущаю его внутри даже сейчас, после стольких лет загробного существования.

Я сижу внутри мига утраты, посеявшего семя горя, которое распространилось и захватило весь лес. Упиваюсь ощущением, что мир против моей воли поступил со мной несправедливо, а вселенная теперь мне задолжала.

Эти мысли кружатся внутри, словно желчь. Стучат и пульсируют вокруг.

Я смотрю, как это лицо — моё лицо — покрывается линиями обиды и враждебности к миру, который просто продолжает вращаться, не зная иного. И как раз в тот миг, когда гнев нагревается до кипения и готов выплеснуться из меня, лицо напротив снова едва заметно взрослеет. На губах появляется улыбка, в глазах — искра.

И я чувствую то же, что он, знаю то же: дружбу, доверие, нежность. Бесчисленные мгновения с Мадлен омывают меня и гасят пламя гнева и ненависти. Они заменяют муку надеждой, утрату — любовью, одиночество — близостью. Не потому, что заставляют другие чувства исчезнуть, а потому, что дают им противовес.

Мэдди уравновешивала мои чаши. Мэдди освобождала место для самых тёмных, безобразных частей меня и видела красоту под ними. Она подталкивала меня вперёд, когда мне хотелось отступить. Шептала, пока я кричал. Смеялась, чтобы рядом с ней я не боялся плакать.

Затем лицо меняется вновь — становится мужчиной, которым я был за считаные мгновения до безвременного конца. Я смотрю на него. Позволяю нашим взглядам сцепиться и борюсь с этой энергией. Чувствую его ненависть к себе — мою ненависть, —