Ашер - ДиДжей Криммер

Я чувствую, что меня разрывает надвое. Я существую в двух местах, которые каким-то образом являются одним.

Мэдди

Я сижу за столом.

Уже невозможно понять, где заканчивается воспоминание и начинается этот мир. Временные линии перетекают друг в друга, пока я не начинаю жить две жизни сразу: настоящее и прошлое занимают одно пространство, один вдох и одно мгновение муки.

Я чувствую, что меня разрывает надвое. Я существую в двух местах, которые

Ашер

Ладони пронзают вспышки холода. Я одновременно осознаю, что нахожусь в темноте пещеры и ничего не вижу, и вижу покрытые мхом и плесенью стены того прогнившего провала за секунды до того, как огонь поглотил всё вокруг.

У Сокровенных врат мои руки мёртвой хваткой стискивают прутья. Но в той тюрьме за пределами Лондона я чувствую в пальцах грубый пергамент письма Мэдди. Дрожащие пальцы разворачивают сгибы.

Я вспоминаю её слова. Давно погребённые, но никогда по-настоящему не забытые, они проступают на поверхности бумаги и снова выжигают себя в моём сознании. Хватит бежать. Я встречаю самое болезненное воспоминание — не любовь, которую мы разделили с Мэдди, а её тщетность, её утрату, безнадёжность чувства,

Мэдди

Но стол постоянно меняется. В одно мгновение это плетёный стол со стулом в Блаженстве. В следующее — письменный стол красного дерева, стоявший в моей спальне в семейном доме. Я чувствую оба под руками одновременно. Мэдди, живущая здесь, в Блаженстве, довольная и всё же пустая. И Мэдди, которая вспоминает, которая знает, чем пожертвовала, что потеряла и какие слова написала в последнюю отчаянную, страстную минуту.

По ладоням, лежащим на столе, проносятся вспышки холода. Дерево настоящее, твёрдое и неподвижное. Подушечки пальцев чувствуют волокна.

Я моргаю и оказываюсь в спальне при свете свечей, рядом лежит перо. Руки испачканы чернилами, вокруг скомканные листы. Десятки неудачных попыток написать письмо. Я никак не нахожу подходящих слов для того, что должна сказать Томми. Каждая версия кажется недостаточной, каждая фраза не достигает цели.

Я моргаю снова и возвращаюсь в Блаженство: сижу на плетёном стуле, передо мной чистый разлинованный лист, рядом ждёт ручка.

Но теперь я чувствую её — Мэдди с ещё бьющимся сердцем, которая пытается завладеть мной.

Она скребётся когтями изнутри.

И я позволяю.

Позволяю Мэдди из воспоминаний выйти на поверхность, прорваться через туман Блаженства и вернуть отнятое. Это похоже на одновременное утопление и дыхание, на двух женщин в одном теле — и наконец… наконец я становлюсь целой.

Я тянусь к ручке рукой, которая точно знает, что делать. Пальцы обхватывают её, и в этой хватке я чувствую обе версии себя.

Забытую Мэдди.

Вспомненную Мэдди.

Мы обе пишем письмо, которое его уничтожит, но, возможно, также спасёт. Быть может, не одну меня разорвало надвое.

Письмо

Мой дорогой Томас,

вся моя тишина принадлежит тебе. Я ищу шум, чтобы заглушить чувства к тебе, но в каждом вдохе, каждой паузе, каждом ударе сердца… ты. Твои грубые руки и нежное сердце. Твои острые слова и мягкий язык. Твои карающие толчки и исцеляющая любовь. Какой же жестокой обманщицей должна быть Судьба, чтобы разлучить нас? Какой смысл в мире, где мы не можем быть вместе? Как может столь чистая любовь не получить сада, в котором сможет расти?

Я как во сне брожу по ужинам и светским встречам, но ты ни на миг не покидаешь моих мыслей. Когда боль становится невыносимой, я пытаюсь заполнить часы делами и отвлечениями, и всё же мысли так же неизбежно возвращаются к тебе, как солнце садится на западе.

Когда мне хватает смелости, я встречаю тоску лицом к лицу, ведь её притяжение — самое близкое к истинному чувству ощущение в моей жизни. Теперь наша любовь обрела плоть в боли. Я исцеляюсь в муке; страдая, чувствую нашу любовь. Теперь я приветствую боль и понимаю, что ты имел в виду, рассказывая о своём клейме. Я ищу телесной разрядки для этой муки. Всё, что у меня осталось, — обжигающее клеймо, оставленное тобой на моей душе.

И вот я говорю о собственной печали, когда тебя лишили свободы! Мне так жаль, что ты когда-либо встретил меня, Томми. Друг в друге мы нашли любовь, которая сделала нас свободными, но тебе она стоила всего. Неужели в этой жизни нет милости?

Я мечтаю о мире, где мы можем написать собственную историю, мой милый. Где-то непременно существует другая версия нас. В мыслях я пишу главы романа, названного нашими именами. В сердце живёт книга, которую мы создали вместе.

Томми и Мэдди: удовольствие и боль.

Сначала я ненавидела, что ты поглощаешь все тихие мгновения, но затем поняла, что приходит после жизни, и теперь это приносит утешение, любовь моя. Я понимаю: эта жизнь не наша, но продолжаю надеяться на следующую и ту, что будет после неё.

Потому что в конце нас ждёт тишина. И там находишься ты. В покое мы снова найдём друг друга. В смерти обретём вечность.

А пока — боль.

Навеки твоя, любовь моя.

Кровью,

Мэдди

Глава тридцать четвёртая

Человек в зеркале

Ашер

Сокровенное

Каждое слово письма Мэдди вливается в меня. Каждая разбивающая сердце фраза вновь становится частью самой моей сущности и напоминает о том, что мне больше всего требовалось вспомнить.

При жизни я любил. При жизни любили меня.

И пусть наша любовь не получила возможности вырасти, не получила шанса стать такой, какой мы желали её видеть, она существовала. И это важно. Должно быть важно.

У меня нет выбора. Я обязан её найти. Снова найти Мэдди — иначе предпочту пополнить ряды развоплощённых душ, как бедняга Куинн.

Я не потерплю поражения. Не позволю ничему встать между нами.

За всё моё время в Ином Мире, во всём, что последовало после жизни, лишь одно воспоминание ни разу не всплыло — единственное обещание, которое имело значение. Самое важное я погребал глубже всего.

Почему я не мог вспомнить эту историю до сих пор? Почему не мог вспомнить слова Мэдди до этого мгновения?

Она знала. Обещала мне. Каждую жизнь. Обещала всё, что последует дальше, а я ни разу её не искал. Ни разу не пытался найти. Не сражался за нас.

Однажды мать сказала мне: «Что, если бы пчела поверила вселенной, когда