Ашер - ДиДжей Криммер

Он уходит так же медленно, как приближался, и всё время смеётся.

Катакомбы

Воспоминание об этом мгновении меркнет, сменяясь жутким лязгом захлопнувшихся тюремных прутьев. Звуком навеки запечатанной судьбы.

Я протягиваю руки и хватаюсь за прутья перед собой, находя утешение в их холоде и прочности, хотя они созданы меня удерживать.

Когда тюремные прутья исчезают из воспоминания, вновь опускается тьма. Но физическое ощущение металла остаётся ярким. Я в Катакомбах и совершенно точно держусь за металлические прутья. Сжимаю их крепче, наслаждаясь холодной, непреклонной прочностью.

Как я сюда попал? И где вообще это «сюда»?

Всё поглощено тьмой. Я смакую простую радость от ощущения чего-то в руках. В мире, где глаза не дают подсказок, утешает физическое ощущение, которое связывает с реальностью, понятной и без зрения. Прутья позволяют представить их вид, а разуму — создать образ окружающей комнаты.

Затем я толкаю и чувствую, как врата немного поддаются. Их открытие сопровождает низкий скрип, хотя я по-прежнему не вижу ни своего местонахождения, ни того, что ждёт дальше. Вес тела смещается, врата раскрываются шире, и я шагаю вперёд, глубже в неизвестность.

Глава тридцать первая

Что-то голубое

Мэдди

Англия, 1869 год

Я жду в саду.

Трава мягкая под ногами, хотя влага просачивается сквозь атлас туфель. Наверное, я представляю собой странное зрелище в сшитом на заказ свадебном платье: белый шёлк, перламутровый бисер вдоль корсажа и шлейф, тянущийся сзади, кажется, целую вечность. Рядом стоит дорожный саквояж со всем, что удалось упаковать, не вызывая подозрений.

Сегодня тот самый день. Мы с Томми сбежим вместе, прежде чем я стану женой Алистера.

Приближается полдень, и приходится напоминать себе дышать. Нервы захлёстывают. Корсет слишком тесен, вуаль постоянно соскальзывает, а пальцы онемели от холода, несмотря на мягкую погоду.

Томми придёт — он обещал. Мы вместе убежим, начнём новую жизнь и оставим всё позади: поместье, ожидания, помолвку с мужчиной, которого я не люблю.

Кажется, уже в тысячный раз я разглаживаю платье и смотрю на дорожку, где Томми назначил встречу.

С минуты на минуту.

В любое мгновение он появится среди деревьев: кривая улыбка на лице, ореховые глаза в равной мере полны озорства и преданности. Он возьмёт меня за руку, и мы побежим, и всё остальное потеряет значение, потому что будем вместе и будем свободны.

Сердце несётся вскачь, а глаза ищут между деревьями башенные часы в центре города. Осталось всего десять минут.

Я снова разглаживаю платье и в очередной раз смотрю на дорожку.

Шаги.

Сердце подскакивает.

Я поворачиваюсь к звуку, уже улыбаясь, уже протягивая руку…

Но из-за деревьев выходит не Томми.

Алистер.

Мой жених. Мужчина, за которого я должна сегодня выйти. Мужчина, от которого пришла бежать в этот самый сад.

Он движется ко мне медленно, неотвратимо, с непроницаемым выражением, от которого живот превращается в лёд.

— Мадлен, — говорит он. Только моё имя. Больше ничего. От того, как оно произнесено, по коже ползут мурашки.

— Что вы здесь делаете? — Слова звучат резко и панически. Я инстинктивно отступаю, оказываясь между ним и дорожным саквояжем. — Вам нельзя видеть меня до церемонии. Э-это плохая примета.

— Суеверие, — пренебрежительно произносит он. — Удел слабоумных.

Он делает ещё шаг ближе.

— Боюсь, удача уже отвернулась от нас, дорогая. — Он останавливается в нескольких шагах, достаточно близко, чтобы я увидела удовлетворение, прячущееся за тщательно нейтральным выражением. — Я пришёл сообщить печальные новости о твоём мальчишке-кузнеце.

Мир наклоняется.

— Что вы сделали? — шепчу я, уже зная ответ. Каким-то образом уже зная.

— Я? — Он прижимает руку к сердцу в притворной невинности. — Я ничего не сделал. Это Томас совершил чудовищный поступок. Видишь ли, его арестовали. За убийство.

— Нет. — Слово едва срывается с губ. Ноги слабеют, и я опираюсь о саквояж. — Нет, это невозможно. Томас никогда бы…

— И всё же у судьи есть вполне убедительные доказательства. Свидетель и украденное имущество, найденное при нём. — Теперь улыбка Алистера остра, как нож. — Полагаю, его повесят. Или он сгниёт в тюрьме до конца своих жалких дней. Так или иначе… — он подходит ближе, слишком близко, — здесь он тебя не встретит. Ни сегодня, ни когда-либо.

— Это сделали вы. — Теперь я дрожу; в груди сражаются ярость, горе и ужас. — Вы всё устроили. Подбросили доказательства. Вы…

— Я защитил то, что мне принадлежит, — перебивает Алистер ледяным голосом. — А ты, Мадлен, принадлежишь мне. Лучше не забывай. А теперь… — он предлагает руку, будто мы вместе входим в бальный зал, — вернёмся в поместье? Тебя ожидает свадьба.

— Я за вас не выйду. — Слова разрывают горло. — Никогда не… Томми… ТОМАС! — Я кричу его имя в сад, в деревья, в пустой воздух, откуда он должен был выйти. Где обещал быть. — ТОМАС!

Но он не приходит.

Он не придёт.

Он уже никогда не придёт.

И я одна на поляне с чудовищем под личиной джентльмена.

— ТОММИ!

Блаженство

— ТОММИ!

Звук вырывается из меня — обнажённый, отчаянный и совершенно неуместный в мирных стенах маленького домика в Блаженстве.

Я в ужасе резко сажусь на кровати. Подношу руку к шее, словно могу снаружи нащупать жжение, струящееся по горлу. Грудь болит, ладонь не приносит облегчения — лишь дрожит. Всё тело трясётся.

Кошмар.

Мне никогда прежде не снились кошмары — по крайней мере, после прибытия в Блаженство. Здесь кошмаров не существует, только приятные сны или мирное ничто.

Но я всё ещё это вижу. Всё ещё чувствую сад под туфлями, тревожное ожидание, жестокое удовлетворение Алистера и знание, что Томас не придёт, уже никогда не придёт. Знание, что его отняли у меня намеренно, а не по воле судьбы.

Я прижимаю ладони к глазам, пытаясь успокоить несущиеся мысли и вернуть приятное равновесие, определявшее каждое утро, которое я способна вспомнить.

Но ничего не помогает. Всё распадается.

Глава тридцать вторая

Столкновение миров

Ашер

Сокровенные врата

Я слышу звон металла о металл, когда врата захлопываются за спиной. Звук тихо отдаётся эхом и меркнет, намекая, что рядом что-то есть, — единственная подсказка о пространстве. Я замираю, ожидая, что тьма каким-либо образом себя проявит. Она не проявляет.

Вокруг ничего не различить. Твёрдая земля под ногами тянется… куда — понятия не имею. Словно мне завязали глаза, хотя они широко раскрыты.

Помню, как мальчиком однажды плавал в озере. На глубине, где приходилось работать ногами,