Ашер - ДиДжей Криммер

души не оставляют мне выбора. Бюрократия и система принятия решений должны были обеспечить бесперебойную работу Иного Мира. Я создал приёмную систему и позволил недавно перешедшим душам самим решать, чем заниматься. Я был добр. Но дай этим шакалам палец — они всю руку откусят. Может, дорогой папочка знал нечто, чего я пока не усвоил.

Я достаю из черепа Наны фиолетовый Twizzler. Виноградный. Мерзость. Морщусь, а затем замечаю буквы, которые соперник положил на доску. Две жалкие одноочковые фишки добавлены к ранее сыгранному CRYPT.

— CAT. Серьёзно? Это всё, на что ты способен?

Я смеюсь и быстро выкладываю ANVIL⁷, радуясь, что избавился от V.

Не успеваю мысленно подсчитать очки, как невидимый соперник выкладывает от C в слове ECLIPSE⁸ ещё одно — COMBS.

Я смотрю на доску, переводя взгляд между двумя словами.

CAT. COMBS.

CAT. COMBS.

CAT. COMBS.

Сначала меня смешит образ кошки, пытающейся вычесать себя без больших пальцев.

А потом до меня доходит.

Катакомбы.

Я вскакиваю так резко, что кресло откатывается и врезается в стену. Звук разносится по кабинету.

— Катакомбы, — произношу я вслух; осознание наносит почти физический удар. — Ашер в грёбаных Катакомбах.

Я поворачиваюсь к Нане и, не знай я правды, решил бы, что она выглядит с облегчением.

— Вот где он, — сообщаю я. — Вот куда улизнул этот неблагодарный жнец. Я проявляю немного доброты, и так мне отплачивают за щедрость. Типично, Нана. Гребаная классика.

Я бросаю на доску слово TREAT⁹. Оно никак не связано с моими мыслями, но позволяет прекрасно использовать имеющиеся буквы, поэтому я делаю ход. Сейчас я даже не голоден, но это неважно.

Я хватаю Надгробный телефон и отправляю Кейну сообщение.

Большой Ди: Тут всё ЛАБИРИНТнее. Тащи свою задницу в мой кабинет. Немедленно. — Большой Ди

Ответ приходит быстро.

Кейн: Скоро буду. И вам необязательно подписывать сообщения, Большой Ди.

В сообщениях его тон раздражает ещё сильнее. Мои пальцы летают над клавишами.

Большой Ди: Большой Ди велит явиться в кабинет. Сейчас. Это сообщение от Большого Ди. Подпись: Большой Ди.

Я бросаю телефон на стол и слышу, как трескается экран. Эти жнецы добивают мой последний грёбаный нерв.

Перевод выполнен каналом http://t.me/mousebookagency

Глава тридцатая

Конец пути

Ашер

Катакомбы

Меня захлёстывает боль. Не физическая боль, словно от уставших мышц или перенапряжённых конечностей, а почти призрачная. Пока я петляю по коридорам и расселинам Катакомб, тело чувствует всю здешнюю нагрузку. Я ощущаю эту боль почти с наслаждением — по-человечески. Я жаждал этого жжения. Физического ощущения, которое можно связать с конкретным действием или чувством. Оно служит покалывающим доказательством, что я все еще существую, что стараюсь.

В украденные дни, которые мы проводили вместе, когда мне удавалось ускользнуть от работы в поместье, Мэдди читала мне свои книги. Большая часть не имела для меня особого смысла, но я приходил скорее ради её общества, чем ради идей.

Я всегда считал, что философию нельзя написать — её нужно прожить. Отец говорил: ничего действительно важного лёгким путём не узнаешь. Полагаю, он имел в виду, что можно прочесть блестящую мысль на бумаге, но она не закрепится, не станет твоей истиной, пока не испытаешь её в действии. Совет не прикасаться к горячей поверхности великолепен, но пока не прикоснёшься, пока не ощутишь последствий непослушания, мысль не въестся в тебя. Последствия побуждают меняться. Если мы не расплачиваемся за совершённое зло, у нас нет причин вести себя иначе в будущем.

Я осторожно растираю кончик левого указательного пальца, ощущая гладкую поверхность шрама. Это физическое напоминание об одном из уроков, усвоенных тяжёлым путём — единственным путём, как сказал бы отец.

— Ты ужасно притих. — Файр прерывает блуждающие мысли.

На мгновение я забыл, что в путешествии меня сопровождает говорящее пламя. Свет продолжает парить впереди, направляя мои неуверенные шаги по лабиринту.

— Просто думаю.

— О чём? — Когда я не отвечаю сразу, Файр продолжает: — Я замечательный проводник и отличный слушатель.

— Полный комплект, — шучу я.

Файр не смеётся.

После паузы я добавляю:

— О философии.

— Размышлял о смысле жизни?

— О некоторых её частях, полагаю. «Я мыслю, следовательно, существую».

— Рене Декарт.

— Ещё один француз в моей жизни, который ни черта не понимает. Нас определяют не мысли, а то, что мы способны вынести. Боль — вот истинная мера мужчины.

— Я страдаю, следовательно, существую, — произносит Файр изменённую цитату. — Довольно печально.

— Печально, но правда.

— «Нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает всё таковым», — отвечает Файр, когда мы огибаем новый тесный поворот зубчатой скалы с вкраплениями костей. — А это из «Гамлета».

— Какое это имеет отношение ко мне? Ко всему этому?

— То, что происходит с тобой в жизни, далеко не так важно, как твой ответ. То, что есть… просто есть. А вот твоё отношение к этому и есть мера души. Счастье или боль — каждый из нас делает этот выбор сам.

Некоторое время я молча иду дальше по коридору.

Затем свет Файра начинает мерцать и слабеть.

— Боюсь, здесь я должен тебя оставить, Путник.

— Что? Почему сейчас?

— Потому что ты нашёл путь к Сокровенному. Врата прямо впереди. Но эту часть путешествия необходимо завершить одному. В конце концов каждому из нас приходится находить собственный путь.

— Немного света по дороге ещё никому не вредило.

— Иногда наш путь освещён, иногда нет. Только ты способен добраться до центра Катакомб, а сердце часто дальше всего от света. Доверься своим шагам во тьме.

— Не слишком-то я в это верю.

— Именно вера сейчас тебе и нужна.

— Во что мне вообще осталось верить?

— Когда всё остальное подводит, у нас остаётся сила верить в себя. Прощай, Путник, и удачи.

Мир вокруг мгновенно погружается во тьму. Теперь чернота мучительнее прежнего: я уже знаю, каково идти по этим туннелям, когда можешь видеть. Возвращение во мрак причиняет больше боли, потому что я успел узнать альтернативу. Шаги замедляются и наконец полностью останавливаются.

Я ничего вокруг не вижу. Стоит сделать один шаг не туда — и всё ощущение равновесия исчезнет. Единственный поворот способен уничтожить последние крохи ориентации, за которые я цепляюсь.

Несмотря на слепоту, я продолжаю двигаться по туннелю — один осторожный шаг за другим. Не отличаю правого от левого, низа от верха, но знаю: если развернусь, то потеряю дорогу. И тогда заблужусь навечно.

Тьма будто тянется бесконечно, ноги продолжают двигаться, но я не чувствую, что хоть сколько-нибудь продвигаюсь. Больше ни одной развилки. Под