Ашер - ДиДжей Криммер

Как давно я здесь? Сколько у меня времени? Мэдди в опасности? Знают ли Судьба, Время и Ди, чем я занимаюсь? Могут ли они меня остановить? Рискуют ли Ру и Кейн? Чем всё закончится?

Ничто никогда не заканчивается. Во всяком случае, не в Ином Мире. Всё просто продолжается без конца. Как, похоже, и я в этих нескончаемых проходах и туннелях. Дорога впереди сужается настолько, что приходится опуститься на четвереньки и ползти. Меня охватывают ужас и клаустрофобия; стены кажутся ещё теснее, чем на самом деле. Такое чувство, будто камень, скала и пласты костей вот-вот меня раздавят, хотя я знаю, что стены неподвижны. Стараюсь сосредоточиться на простом действии: поочерёдно переставлять руки вперёд.

Просто двигайся, Ашер. Наверняка ты уже близко. Не сдавайся сейчас.

Пламя Файра освещает впереди зияющий проём, и я ползу к нему, пока не могу выпрямиться во весь рост. Осторожно встаю, но даже на открытом пространстве ощущение сдвигающихся стен не вполне исчезает. Я стряхиваю землю и грязь с коленей, затем поднимаю взгляд и мгновенно переношусь обратно в имение Уиткомбов, снова оказываясь молодым человеком.

Как и прежде, сначала я нахожусь вне собственного тела. Наблюдаю свои воспоминания. Моя более юная, живая версия сидит в углу комнаты. Плечи опущены и тихо дрожат. Мой взгляд сосредоточивается на месте, которое я занимал в комнате детства, пока меня не затягивает в сознание того мальчика и я не начинаю видеть его глазами. Теперь я не только вижу то, что видит юный Томми, но и чувствую то же, что он.

Англия, 1858 год

Из-за влаги вид за окном расплывается. Дождь, колотящий по стеклу, добавляет ещё один слой размытости, но меня не заботит то, что видно снаружи. Я поглощён внутренней болью.

Звук за спиной разрушает мое оцепенение.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто вошёл. Теперь здесь Мэдди. Комната наполняется запахом лаванды, и плечи расслабляются.

За мягкостью её голоса слышна ещё более мягкая душа.

— Томми.

На её губах моё имя звучит мольбой. Под единственным словом скрыто так много невысказанного.

Я подношу руку к лицу и вытираю глаза. Не оборачиваюсь. Не хочу, чтобы Мэдди видела меня таким.

— Мэдди. Что ты здесь делаешь?

— Мне показалось, я слышала плач. — Её голос становится чуть громче.

Шорох подсказывает, что она подходит ближе, сокращая расстояние между нами.

— Не отсюда. Не от меня, — слабо заявляю я.

Она достаточно добра, чтобы принять ложь.

— Наверное, мне почудилось. Можно я всё равно посижу с тобой?

— Сейчас я не лучший собеседник. — На середине фразы голос ломается. Отец говорит, что непослушный срыв голоса — признак того, что я становлюсь мужчиной. Мне кажется, пережитый за месяцы без матери внутренний надлом уже вытолкнул меня далеко за пределы юности, просто тело пока не успело догнать.

— Я и сама не хочу оставаться одна. — Мэдди предлагает мне выход. Я им пользуюсь.

— Если честно, я тоже. Можешь остаться, если хочешь.

И она остаётся. Тихо преодолевает разделяющее нас расстояние и садится на другом краю дивана.

Она сидит со мной в тишине. Не заставляет меня пробираться сквозь неё в одиночку. И не требует заполнять её бессмысленными словами. Я надеваю её тихое дыхание как доспех, держу её спокойное присутствие как меч и смело встречаю мир, потому что одним своим присутствием она вооружила меня силой всё выдержать. Вслух я не произношу ничего. Но думаю обо всём предельно ясно.

Тишина уносит нас с собой, пока её не нарушают тихие рыдания, и по каплям, падающим мне на ладонь, я понимаю: это снова плачу я.

Я пытаюсь ещё глубже замкнуться в себе, надеясь, что Мэдди не увидит слабости, но знаю: бесполезно прятаться от единственного человека, который всегда меня ищет. Единственного, кто всегда меня видит.

Поэтому я поднимаю голову, не вытираю слёз и смотрю на неё со своего края дивана, а она смотрит в ответ. Едва заметная улыбка собирается складочкой на её правой щеке. Глаза становятся мягкими, как подушки, и я словно ложусь в них. Через всё пространство дивана она утешает и исцеляет меня.

— Я думаю о маме.

— Я так и подумала.

— Глупо, ведь прошло уже несколько месяцев. Мир двинулся дальше, а я нет.

— Мир не знал её так, как ты, Томми. Никто не знал.

— А теперь уже никто не узнает. И я тоже. Я больше не смогу узнавать её.

Улыбка, оставлявшая ямочку на её щеке, едва заметно надламывается. Затем слова подтверждают то, что лицо уже выдало. — Мне нечего на это сказать, Томми. Не знаю, существуют ли слова для такого горя. Думаю, грустить — нормально. На твоём месте я бы точно грустила.

— Но боль когда-нибудь проходит?

Признание внутри вопроса, уязвимость оттого, что я делюсь своей слабостью, будто снова разбивают моё маленькое сердце. Но Мэдди принимает мою боль так бережно. В её взгляде она кажется защищённой.

Она отвечает с печалью в голосе: — Этого я тоже не знаю, Томми. Надеюсь лишь, что мы оба проживём достаточно долго, чтобы выяснить.

В комнату возвращается тишина. Я ощущаю мягкие удары слёз о предплечья, но теперь даже мой плач утратил голос. Пока что.

Мэдди некоторое время сидит рядом. Я хочу попросить её уйти и не хочу, чтобы она уходила. Наконец она встаёт и подходит ко мне. Обнимает за плечи и боком прижимает к груди. А затем без предупреждения целует в макушку.

В то мгновение во мне проносится миллион мыслей, но время разобраться со всеми чувствами наступит позже. Сейчас громче всего бьётся одно слово, и я цепляюсь за заключённую в нём силу: безопасность.

Снова в Лабиринте

Вид исполосованного дождём оконного стекла меркнет. Исчезает ощущение мягких губ Мэдди, нежно коснувшихся моей макушки. Все части воспоминания растворяются, и я снова оказываюсь в гнетущей реальности пещер. Но оно продолжает жить в тех уголках, которых я не вижу, зато чувствую ещё сильнее прежнего. Утрата матери. Боль, предательство и растерянность от ощущения, что меня забыли. Ненависть к себе за эгоистическое чувство, будто меня бросил человек, не властный над собственным уходом.

Утешение дружбы Мэдди. Сила, переданная самым мягким прикосновением и самым нежным взглядом.

Когда осознание окружающего пространства возвращается, я слышу те же тихие рыдания, которые помню с давних лет. Опускаю глаза и вижу ладони, мерцающие в слабом свете угасающего пламени Файра. Они блестят. Сияют от слёз, теперь свободно текущих