Ашер - ДиДжей Криммер

— Да, она храбро держалась до конца. Твоя мать сражалась яростно. Но противник ей достался непобедимый.

— Почему вы мне не сказали?

— Мы хотели тебя защитить. Думали, так будет лучше.

Ложь звучит так мягко, что лишь спустя мгновение я распознаю её. Они хотели меня защитить. Родители хотели оградить меня от знания, что мать умирает. Что мы теряем её навсегда.

Впервые с тех пор, как я вошёл, его глаза двигаются. Он медленно поворачивает их ко мне и заключает мою душу в своём взгляде. Я ищу в нём утешения. Жажду увидеть, как отец раскроет объятия, приглашая меня прижаться к нему. Мне необходима его защита сейчас, когда мой мир рушится. Нужно, чтобы он сказал: всё будет хорошо, это лишь ужасное недоразумение, мать в любой миг войдёт в дверь и станет сетовать на муку, испачкавшую фартук.

Но ничего этого он мне не даёт.

Жизнь не возвращается в его взгляд, в нём нет ни тепла, ни безопасности. Всё его существо излучает бесконечную печаль, когда он встречается взглядом со своим единственным ребёнком — со мной, — а в правом глазу собирается одинокая слеза. При следующем моргании она падает, словно кузнечный молот, с грохотом ударяясь о пол.

Он не тянется ко мне. Не даёт утешения и не предлагает защиты, которую отец дарил всегда.

Вместо этого он ломается. И в тот миг я понимаю, что остался один.

Что никто не придёт это исправить. Что есть вещи, которых не починить даже молотом сильнейшего мужчины.

Катакомбы

Мой взгляд на комнату резко меняется, и я вновь становлюсь наблюдателем.

Сам тот миг теперь кажется далёким, но боль осталась. Боль остаётся всегда. Та глубинная рана снова прожигает меня до самой сердцевины — клеймо, оставленное на душе в слишком юном возрасте. Мать исчезла. Не успев даже попрощаться. Не оставив ни последнего мудрого слова, ни знака своей любви ко мне. Только болезнь, которую она скрыла от сына, и боль длиною в жизнь, которую я похоронил и спрятал от себя. И теперь всё это швыряют мне в лицо там, где я ничего не контролирую и откуда не могу сбежать.

Комната начинает меркнуть. Краски бледнеют, золотой свет тускнеет.

— Я не хочу туда возвращаться, — говорю я вслух; мой тихий голос поглощают окружающие камни. — Прошу, я не хочу это помнить.

— Боюсь, нам не дано выбирать воспоминания, — мягко отвечает Файр. — Они выбирают нас. А некоторые из них — цепкие ублюдки: держатся за стены сознания ещё долго после того, как мы попытались их похоронить.

— Я ищу Мэдди. Мне нужно найти мою Мэдди. Зачем ты мне это показываешь? Почему не помогаешь к ней добраться?

— Чтобы оказаться там, куда стремишься, необходимо начать там, где находишься.

— Да что ты, блядь, говоришь, — огрызаюсь я.

— Похоже, тебе нужно было посетить это место во время своего путешествия. Быть может, сразу за поворотом ждут более приятные воспоминания.

Комната моего детства полностью исчезает, а на её месте появляется новый выбор — путь, разветвляющийся в обе стороны.

— Снова выбирать направление, — бормочу я пустым голосом.

— Не слишком-то это походило бы на лабиринт, будь он прямой линией.

— Так и сыплешь полезными сведениями, да?

Файр игнорирует выпад и подводит итог: — Ты снова прожил миг, когда твой мир разбился, и всё ещё стоишь на ногах. Это чего-нибудь да стоит.

Я не удостаиваю назойливого проводника ответом, а просто выбираю направление и иду глубже в неизвестность.

С каждым шагом ноги тяжелеют, а ношу всё труднее нести. Но я продолжаю идти. Потому что Файр прав: я всё ещё стою. И где-то в этом проклятом лабиринте должен быть путь вперёд. По ту сторону всей этой боли меня должна ждать Мэдди. Должна. И ради неё стоит вынести каждую муку.

Глава двадцать пятая

По швам

Мэдди

Блаженство

Я выбираю в шкафу жёлто-зелёную блузку и кладу на край кровати. Затем открываю один из ящиков в своей скромной комнате и нахожу юбку, которая, как мне кажется, будет хорошо сочетаться с верхом. Не знаю, сколько времени я позволяла одежде выбирать себя самостоятельно, а себе — надевать всё, что для меня разложили. Мне даже не приходило в голову подумать, что я хочу носить, в чём мне будет приятно, какая одежда подходит моему настроению в тот или иной день.

Но теперь приходит. Я отступаю от вещей, чтобы вместе рассмотреть их в лунном свете, льющемся через окно спальни. Юбка тёмно-синяя, с вышитыми полумесяцами цвета подсолнухов — как ни иронично. Полумесяцы резко изогнуты и разбросаны по ткани в случайных местах, под разными углами.

Некоторые повёрнуты концами вверх и очень похожи на букву U или подкову.

Мысль и слово потрескивают в сознании. Перед глазами всё дёргается, и я несколько раз моргаю, прогоняя это ощущение. Полумесяцы вновь оказываются в фокусе, но растерянность никуда не исчезает.

Я это чувствую. Ощущение, которое предшествует потоку воспоминаний, когда я вхожу в Реку Воспоминаний. Но сейчас я далеко от неё, а притяжение этого воспоминания, возможно, сильнее всех прежних.

Теперь с этим местом что-то не так. Я чувствую, как ткань Блаженства расползается по швам. Словно я нашла первую крохотную дырочку на любимом наряде. Вместо того чтобы не обращать внимания, я перебираю пальцами края, делая изъян ещё хуже. Оставь я его в покое — кто знает, сколько времени потребовалось бы дырке, чтобы разрастись? Но теперь, когда я её нашла и принялась теребить, разрушение значительно ускорилось.

Эту мысль мгновенно смывает воспоминание о прошлом, которое накрывает меня, словно всё тело окунули в реку, и я начинаю тонуть в собственной истории.

Англия, 1868 год

Юные девушки танцуют вокруг майского шеста, их радужные ленты раскрашивают небо. Смех наполняет праздник весельем.

Как же повезло этим девочкам, думаю я. Они всё ещё полны надежды. Едкая горечь жестоких истин жизни пока не отравила их весенние сердца. Пусть так и будет. Пусть они ещё много лун остаются в блаженном неведении.

Как я желала бы провести все свои луны в сиянии объятий Ашера. Солнце больше не дарит мне тепла. Самую полную жизнь я прожила в тенях луны и теперь уже не могу вернуться к дневному свету. Один миг, когда моё дыхание смешалось с дыханием Томаса у его грубых губ, одна мозолистая ладонь, крепко прижатая