Ашер - ДиДжей Криммер

Я слышу жестокие слова стольких людей из своего прошлого, напоминающие, чего я стою — точнее, что не стою ничего. И чувствую, как делаю то же, что много лет назад: верю им.

Здесь, в пещере, из которой уже не выбраться, меня снова и снова бьёт мысль из прошлого, которое не изменить: я позволил чужим суждениям определять мою веру в себя.

— Файр, — зову я дрожащим голосом, — что это?

— Основа, Томас Ашер. Убеждения, заложенные в тебя прежде, чем у тебя появилась возможность поставить их под сомнение. Голоса, рассказывавшие твою жизнь с самого детства.

Угрожающие голоса звучат всё громче, а пространство становится светлее. Пещера будто превращается в комнату, которую мне не забыть никогда, — помещение нашей семьи в имении Уиткомбов.

Послеполуденный свет льётся через маленькие квадратные окна в бледных переплётах, в лучах лениво танцуют пылинки. Стены покрыты белёной штукатуркой — где-то гладкой, где-то шероховатой, там, где известь за долгие годы вздулась и потрескалась. Мать украшала их как могла. У двери повесила маленькую картинку с прессованным цветком, над рамой спрятала веточку сушёной лаванды, а над камином, словно коронная драгоценность, висела грубая подкова, которую отец выковал для неё к свадьбе.

Мебель простая и практичная: кровать с железным каркасом, обычным шерстяным одеялом и лоскутным покрывалом, которое сшила бабушка; узкий деревянный стол, служивший в зависимости от часа то письменным, то обеденным; два стула с прямыми спинками, отполированные годами использования. Ничто не сочетается. Ничего не выбирали ради красоты, и всё же мать каким-то образом превращала комнату в дом.

На стене висит маленькое зеркало в раме из голого дерева, потемневшего от времени. Под ним на столе лежит материнская щётка; в щетине до сих пор застряло несколько прядей её тёмных волос.

Воздух пахнет лавандой и розмарином. Она всегда прятала душистые мешочки в каждом ящике и во всех углах, до которых могла добраться. И всякий раз, когда до меня доносился этот аромат, я тепло улыбался.

Всё в комнате одновременно знакомо и чуждо. Она точно такая, какой я её помню, вплоть до мелких несовершенств. Слабое пятно от воды на потолке. Истёртый край тряпичного коврика у двери.

А там, посреди комнаты, сидит мой отец.

Убитый горем, опустошённый, безутешный.

— Нет, — шепчу я Файру, который, кажется, оживляет воспоминание передо мной. — Только не этот миг. Прошу. Любой другой, только не этот.

Файр парит рядом, его свечение отражается от поверхностей комнаты. Теперь в его выражении есть нечто почти ласковое, хотя он быстро это скрывает.

— Не я управляю твоими воспоминаниями, Томас. Взгляни в лицо тому, чему должен, чтобы стать тем, кем тебе всегда было предначертано быть.

— Предначертано? — горько смеюсь я. — Мне предначертаны лишь разбитое сердце и боль. Зачем ты мне это показываешь?

— Не я выбрал этот миг. Я лишь проливаю на него свет. Это твои воспоминания, твоя боль. Ты прожил их, запомнил, а теперь должен попытаться понять себя — того, кого создали все эти мгновения. Взгляни на дым, который предшествовал пеплу.

— Мне незачем переживать это снова…

— И всё же мы здесь.

Прежде чем я успеваю попросить Файра заставить сцену исчезнуть, меня швыряет в самую гущу происходящего. Я снова смотрю на мир с той же точки, что и двенадцатилетним мальчишкой, стоявшим в дверях дома, пока послеполуденный свет окрашивал всё золотом.

Англия, 1858 год

Я смотрю в лицо отца — самого сильного мужчины, которого знаю. Высеченные черты его каменного лица впервые на моей памяти кажутся серыми и мягкими. Челюсть всё ещё стиснута, но сталь из глаз исчезла. Плечи опущены, и он бессмысленно глядит в пространство.

Я прослеживаю направление его взгляда, пытаясь понять, на что он смотрит, но у стены нет ничего, заслуживающего такого внимания. Его глаза прикованы к пустоте.

Меня охватывает растерянность. Я только что вернулся с улицы. Час игр и исследований земель поместья Уиткомбов принёс лёгкость и радость в очередной долгий жаркий день тяжёлого труда, но вся лёгкость исчезает под тяжестью, наполняющей комнату.

— Отец. — Это отчасти сообщение о моём приходе, отчасти вопрос о его состоянии.

Он не сразу смотрит на меня. Ещё несколько вдохов его глаза остаются прикованы к пустоте вдали, прежде чем он наконец замечает моё присутствие.

— Сынок, — просто говорит он, и тяжесть одного этого слова едва не подкашивает мои юные колени.

Я никогда не слышал, чтобы отец говорил так. Он звучит таким сломленным, пустым.

— Кролики только что гонялись друг за другом у ручья, отец. Видели бы вы, как они носились, — говорю я, надеясь, что рассказ о чём-то более мягком, чем происходящее здесь, развеет напряжение. Надеясь, что простое наблюдение за внешним миром каким-то образом вернёт его к нормальной жизни. — О-они были такими быстрыми, а маленькие едва поспевали за остальными…

— Она ушла, сынок.

Слова лишены смысла. Я моргаю и хмурюсь, пытаясь понять загадочное утверждение.

— Кто, отец? Вы говорите бессмыслицу.

— Твоя мать, мальчик. Твоя мать умерла.

Мир перестаёт вращаться.

— Но я видел её сегодня утром. — Мой голос доносится словно издалека. — О-она готовила завтрак. На щеке было немного муки, а на фартуке ещё больше. Она улыбалась, отец. Она…

Я ясно её вижу. Как она напевала за работой. Чувствую запах хлеба, масла и корицы. Слышу её смех в ответ на мою не слишком смешную шутку. Но она всё равно рассмеялась, потому что любила меня.

— И я надеюсь, что ты такой её и запомнишь, мой милый мальчик.

Милый мальчик. Ласковое обращение меня уничтожает.

— Нет. Не говорите так. Будут ещё воспоминания. Много-много. Вы можете её починить, папа. Вы умеете чинить всё.

Отец всегда умел всё исправить. Когда сломалась моя игрушечная лошадка, он её починил. Дверь соскочила с петель — он её починил. Когда я ободрал колено, гоняясь за дочерью Уиткомбов, он промыл порез и перевязал. Наверняка и теперь он может что-нибудь сделать.

— Только не это, сынок. Нет молота, достаточно сильного, чтобы согнуть железо Судьбы. Её металл не поддаётся сварке.

— Как? Как это случилось?

— Она уже некоторое время болела, мальчик. Её час настал.

— Болела? Но вы мне не говорили. Мне она не казалась больной.

И правда не казалась. Моя мать каждый день была энергичной, живой и рядом со мной. Как она могла настолько тяжело заболеть, а я ничего не знал? Как с ней могло быть что-то настолько не так, когда она была