Ашер - ДиДжей Криммер

— Я не желаю страдать. И не желаю причинять страдания.

— Очень жаль, Милосердие. Потому что жизнь — это боль, существование — страдание. И никакая доброта в мире этого не изменит.

— Иной Мир, царство смертных, Бесконечность — им вовсе не обязательно быть настолько суровыми, Судьба. Вы со Временем придаёте боли слишком большое значение.

— Боль поддерживает порядок, — огрызаюсь я. — Благодаря боли всё продолжает работать. Боль реальна. А то, чем занимаешься ты, эта распространяемая тобой мягкость, — болезнь. Зараза.

Течение Минувшего полностью замирает. Мой голос опускается до опасного шёпота.

— Вы с этой сердобольной Ру Чемберлен впустили прощение в систему, созданную ради эффективности. Теперь души отказываются от назначений, жнецы ставят под сомнение протокол, а правитель едва не разваливается на части. Милосердие слаба; безжалостность сильна. И Иному Миру нужна сила, чтобы расти. Возвращайся в Безлунные горы — а ещё лучше, просто развернись и пройди через Последний лес, сестрёнка. Расскажешь, что случится, когда достигнешь Завершения.

Милосердие спокойно слушает, не отводя от меня голубых глаз. Когда она наконец отвечает, её голос почти ласков: — Нет.

От одного этого слова всё моё тело вспыхивает гневом.

— Что ты сказала?

— Я сказала «нет». Уж кому-кому, а тебе стоит оставлять дверь состраданию открытой. Никогда не знаешь, когда сама начнёшь отчаянно молить о втором шансе.

— Я тку истории. Безошибочно. Всегда.

Милосердие печально улыбается и произносит: — На каком станке ты выткала отношения со жнецом? Разве божествам не строжайше запрещено общаться с перешедшими душами? Привязанности создают уязвимости, способные нарушить тщательно выстроенную иерархию Иного Мира. Помни о своём положении и знай своё место. Кажется, я немного перефразировала, но суть именно такова.

Тело наливается тяжестью. Она знает. Откуда? Отрицать или увиливать бессмысленно. В таких ситуациях Милосердие непоколебима.

Я вслух задаю вопрос, который только что подумала: — Откуда ты знаешь?

— Удачная догадка, — отвечает она, и, клянусь, в уголке её глаза вспыхивает самая настоящая искорка.

Выбор слова тоже подозрителен. Удача. В нашей семье никогда не говорят об удаче, если только…

— Случай. — Я произношу его имя прямо. — Значит, наш брат тоже вмешивается в наши дела? Вот до чего мы дошли, сестра?

— Не понимаю, о чём ты, — отвечает она, само воплощение невинности. — Вернёмся к истории о твоём неживом и, насколько мне известно, возможно, не слишком добровольном любовнике.

— Это договорённость, — резко произношу я и вопреки себе слышу в голосе защитные нотки. — Простая сделка. Я даю ему боль — единственное, что заставляет его чувствовать себя живым, — а он даёт мне физическую разрядку. Никакой привязанности. Никаких отношений. Просто два существа удовлетворяют взаимные потребности.

— Со жнецом, — замечает Милосердие. — Тем самым, чью верность поставили под сомнение, потому что он явно скомпрометирован.

— Ашер не скомпрометирован…

— Разве? — В голосе Милосердия нет осуждения, лишь констатация факта. — Не ты одна наводишь беспорядок, сестра. Просто только ты притворяешься, будто делаешь это из стратегических соображений, а не ради личного удовольствия.

Она отворачивается к реке, тем самым давая понять, что разговор окончен.

— Милосердие…

— Теперь я ухожу, — говорит она, по-прежнему глядя на красную воду. — Уверена, ты разберёшься, что будет дальше. Но всё же подумай: не один Большой Ди хранил тайны. А тайнам свойственно распускать по ниточке всё, что они призваны защищать.

Она уходит неторопливыми, невозмутимыми шагами. Не удаляется в ярости и больше меня ни в чём не обвиняет. Просто… уходит. Будто разговор уже закончен. Она воздерживается от приговора; не бросает камней. Растворяется в воздухе.

Почему-то это хуже, чем если бы она на меня накричала.

Я стою у реки одна, а мысли несутся вскачь. Ашер. Наша договорённость. Время.

По затылку пробегает холодок, и я сразу ощущаю её присутствие.

— Много ты слышала? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

Я знаю, что она здесь. Чувствую на себе её медные глаза с вечно вращающимися шестерёнками — и выражение, которого прежде никогда на себе не видела.

Предательство.

Время выходит из-за скального выступа, где пряталась, и выражение её лица — нечто среднее между яростью и опустошением.

— Всё, — тихо говорит она. — Я слышала каждое слово.

Грудь сжимается. Из всех, кто мог узнать, это оказалась Время. Моя сестра. Единственная, с кем я всегда выступала заодно против всех остальных: против Милосердия, против Ру, против мягкости, грозящей уничтожить всё, что мы построили.

— Всё не так, как кажется… — начинаю я, но слова даже мне самой кажутся пустыми.

— Всё именно так, как кажется. — Голос Времени резок и остр. — На мгновение отложим в сторону моё потрясение оттого, что наша сестра вернулась из места, где, как мы думали, навечно оказалась в ловушке.

— Как в одном из твоих снежных шаров.

— Я говорю. Ты слушаешь.

Она замолкает, возможно, проверяя, выполню ли я её требование. Я выполняю.

В воздухе повисает тишина, затем она продолжает: — Ты спишь со жнецом. Нарушаешь тысячу разных протоколов. Подрываешь своё положение. Опускаешься ниже своего статуса. Причиняешь ему боль в обмен на что? Физическое удовольствие?

— Ты не понимаешь…

— Я всё прекрасно понимаю. — Она подходит ближе, и исходящий от неё гнев становится почти осязаемым. — Понимаю, что ты мне лгала. Пока мы вместе боролись с хаосом, ты создавала собственный. Пока наша сестра тайком возвращалась из бездны, пока наш непредсказуемый брат, возможно, снова вступал в игру, ты оставила нас обеих без защиты, потому что чесала примитивный зуд с каким-то заурядным преступником.

— Всё сложнее…

— Правда? — Её голос становится опасно тихим. — Потому что с моей точки зрения я, мать его, выразилась предельно кратко и точно.

Я пытаюсь ответить, но не нахожу слов. Потому что она права. На каком-то уровне, под всеми оправданиями и рациональными объяснениями, она совершенно права.

— Как давно? — требует Время. — Как давно это происходит?

— Некоторое время…

— Некоторое время. Не говори со мной расплывчато, сестрёнка. Я — Время.

— Время со сломанной секундной стрелкой, — язвлю я, понимая, что нанесла удар ниже пояса.

По перемене её лица я вижу, что перешла черту.

— Даже сломанные часы дважды в сутки показывают верное время, а то, что ты совершила, очень, очень неправильно. — Она смеётся, но в смехе нет веселья. Только гнев. Или в её голосе звучит разочарование? — Мы Сестры, Судьба. У нас не бывает секретов. Мы вдвоём против всего мира. Мы ведь даже однажды сделали такие футболки.

— Потрясающие были футболки. Но всё меняется.

— Ой, только не неси эту чушь. Тебе незачем было это от меня скрывать. Тебе вообще не нужно ничего от меня скрывать.

— Потому что я