Ашер - ДиДжей Криммер

— Уверен, ты совершенно права, — говорю я, заставляя себя помнить мир таким, каков он есть, а не каким я когда-то мечтал его увидеть. — Но, полагаю, твой жених не захочет, чтобы ты улетала слишком далеко от золочёной клетки. — Это слово всё ещё горчит на языке, но у меня был целый день, чтобы научиться его проглатывать.

— Тогда ему не стоит так часто оставлять мою клетку… без присмотра. — Она умолкает и переносит вес на одно бедро; от этого движения линия её тела меняется так, что во рту у меня пересыхает. Она превращает фразу в восхитительное соблазнение, а я стараюсь не замечать приглашения, вплетённого в каждый слог.

Намёк достигает цели, но для верности она вбивает его до конца.

— От меня ждут, что я буду сидеть одна и вышивать до крови на пальцах, блюсти приличия и ждать мужчину, который навещает меня лишь тогда, когда удобно ему. Но я не вещь, о которой можно вспоминать лишь тогда, когда удобно.

За бравадой я слышу настоящее раздражение и одиночество. Она и вправду в клетке, только прутья вовсе не позолоченные — они из заброшенного, ржавого железа.

— Скорее катализатор, — бормочу я себе под нос, размышляя обо всех бедах, в которые эта девица способна меня втянуть. И обо всех способах, которыми я ей это позволю.

Её тонкие пальцы скользят по стоящей между нами наковальне, выводят линии на иссечённой поверхности с такой интимностью, что я остро ощущаю каждую точку соприкосновения. Она никак не показывает, услышала меня или нет.

— Мне здесь весьма нравится, — говорит она вместо этого.

Я растираю большим пальцем лоб, стараясь удержаться в реальности этого мгновения. Она не может подразумевать то, что, кажется, подразумевает. Не может находиться здесь, в моей кузнице, водить пальцами по моим инструментам и смотреть на меня так, словно…

— Тебе здесь нравится? — Я заставляю себя рассмеяться и пытаюсь не замечать собственных мыслей. — Разве сейчас тебе не полагается быть на каком-нибудь празднике в саду?

— Здесь общество приятнее. — Она ловит мой взгляд и не отпускает. — Мускулы в любой день лучше ноготков.

Прежде чем я успеваю осмыслить слова, она проводит теми же изящными пальцами от наковальни к пропитанной потом коже моего бицепса.

Её прикосновение обжигает.

Всё моё тело вспыхивает, будто горн, разожжённый на полную мощь. Меня затопляет жар — не от огня за спиной, а из пяти точек, где кончики её пальцев покоятся на голой коже. Дыхание перехватывает, сердце колотится так сильно, что она наверняка чувствует пульс под ладонью.

Инстинкты требуют податься навстречу прикосновению, повернуться, преодолеть разделяющее нас расстояние и узнать, так ли мягки её губы, как я помню. Но инстинкт самосохранения — потрёпанный и едва исправный — понимает, чем это грозит.

Я сбрасываю её руку и отступаю, хотя ощущение такое, словно отрываюсь от пламени, без которого всё это время мёрз.

— Следите за речами, миледи, — предупреждаю я, хотя угроза звучит вполсилы, и мы оба это знаем. Голос стал хриплым и выдаёт меня. — Вы женщина на содержании, к тому же не из моего мира. Возвращайтесь к своей волшебной жизни. Здесь для вас ничего нет.

Быть может, когда-то было. Мысль разъедает разум кислотой. Здесь было всё. Мальчик, который отдал бы тебе целый мир, будь у него хоть что-нибудь, что можно отдать. Но положение и обстоятельства не позволили этой истории осуществиться.

— При всём должном почтении вынуждена с вами не согласиться.

Томный голос вырывает меня из задумчивости. Похоже, она не помнит, кем я был в её прошлом, но явно интересуется мной в настоящем. Она продолжает скользить по мне взглядом, и я ощущаю его тяжесть. Её жадный, по-океански синий взгляд и исходящее от неё подспудное беспокойство затягивают меня глубже. Я никогда не встречал человека, в котором настолько сочетались бы уверенность и чувственность. Пульс учащается в такт беде, которая с каждым мгновением всё настойчивее стучит во мне.

Это опасно и невозможно. Закончиться может лишь разбитым сердцем и гибелью. И всё же отойти я не в силах.

— Вам не следует здесь находиться. Пойдут разговоры.

Она пожимает плечами — легко и небрежно. — Люди всегда говорят. Я сознательно решила больше их не слушать.

Простой бунт в этих словах, тихая революция женщины, решившей, что её собственное мнение важнее всех сплетен Лондона, заставляет меня желать того, чего желать я не вправе.

На мгновение воцаряется тишина, а затем она спрашивает: — Как вас зовут?

Вопрос прост. Ответ — нет.

Если я скажу, всё изменится; назад пути уже не будет, притвориться не получится. Дверь, которую я так тщательно держал закрытой, распахнётся настежь, и я не знаю, хватит ли сил захлопнуть её снова.

— Пожалуй, будет лучше, если сперва я поделюсь этими сведениями с вашим женихом, — предлагаю я, цепляясь за правила приличия, которые могут защитить нас обоих. Напоминаю этой женщине — и себе — о надлежащем порядке вещей в викторианском обществе.

— Он куда менее откровенен с толпами юных девушек, с которыми знается.

От горечи в её голосе мои руки сжимаются в кулаки.

— Если он ходит на сторону от вас, то он дурак.

— Не будь он графом, стал бы придворным шутом.

Несмотря на себя, я сухо усмехаюсь и позволяю взгляду задержаться на её теле дольше, чем считается приличным. Уместно, что фигура у неё как песочные часы, ведь я мог бы провести бесчисленные часы, открывая всё, что в ней скрыто.

Эта мысль заставляет меня резко замереть.

Я уже знаю её. Или знал. Знаю, что она ненавидит вкус пастернака и любит грозы, но только днём. Ночью они её пугают. Знаю, что по деревьям она лазает быстрее кошки и что однажды сломала руку, упав с ветки, когда пыталась помочь раненой голубке. Знаю точную высоту её смеха, когда она по-настоящему счастлива, и то, как морщится нос, когда она сосредоточена.

Знаю и то, сколь многое обо мне известно ей, хотя она, похоже, ещё не соединила точки.

Но теперь она спросила. Прямо в лоб.

Я мог бы солгать. Назваться чужим именем. Оставить прошлое погребённым там, где ему и место.

Вместо этого я перевожу вопрос на неё, оттягивая неизбежное ещё на несколько вдохов. — А вас?

— Я спросила первой.

— И я знаю: стоит ответить, и назад пути не будет. Поэтому даю вам ещё одну возможность прожить жизнь, которая ждёт вас, если вы так и не узнаете ответа