Ашер - ДиДжей Криммер

— Я бы сказал, тебя и сейчас так зовут. Ты всё ещё здесь. К тому же наши имена всё равно переживают нас.

— Если хоть кто-то помнит, — бормочу я, чувствуя на языке острую горечь.

— Ах, воспоминания. Именно поэтому мы здесь. — Пляшущий свет говорит так, словно знает всю мою историю и каждый рассказ, частью которого я когда-либо был. — Но скоро мы до этого доберёмся. А пока вопрос: в чём твоё предназначение, Томас Ашер?

— В этом я не вполне уверен.

— Имя кажется довольно бессмысленным, если не знаешь, как им владеть. Хотя, подозреваю, ты знаешь. Просто пока не готов признать.

— А ты назойливая мелкая тварь, да?

— Просто проливаю свет. Вот чем я занимаюсь. Только этим.

Пламя вытягивается, становится больше и ярче. Поначалу огонёк был не больше кончика пальца, теперь же он вытянулся на длину моего торса и ещё сильнее озарил пещеры.

— Я здесь, чтобы провести тебя к Сокровенным вратам. Если они перед тобой откроются, дальше придётся идти одному.

— Что по ту сторону врат?

— Предначертание, надежда, возможность, отчаяние. Полагаю, всё зависит от того, как посмотреть.

— Я спрашивал буквально. Что буквально находится по ту сторону?

— А. Полагаю, чудовища. Зачем ещё ставить огромные врата посреди подземной системы пещер?

— Звучит не слишком гостеприимно.

Эта перспектива, кажется, почти забавляет Файра. — Лишь достигнув самого дна, можно начать восхождение обратно к свету. Что скажешь? Готов исследовать глубины Катакомб? Посмотреть, что мы там найдём?

— Я ищу свою любовь. Так что, если этот путь ведёт к Мэдди, показывай дорогу. Как нам добраться до Сокровенных врат?

— Вести должен ты, Томас Ашер. Я здесь лишь для того, чтобы освещать путь. Чем честнее ты с самим собой, тем ярче я становлюсь. Твои воспоминания помогут нам пройти через эту бездну.

— Но я никогда прежде не бывал в Катакомбах. Я не знаю этого места.

— Да, но здесь, внизу, воспоминания о смертной жизни могут обрести полную форму.

— Если честно, с меня уже хватит воспоминаний. Они морочат мне голову.

— Здесь никаких фокусов. Только голая, жестокая реальность любви, утраты и сожалений — прошлых и настоящих. Не нужно бояться божеств. Не нужно бояться Ничто.

— Что тебе известно о них? Об Ином Мире?

— Я знаю, что в этом царстве они не властны. В Катакомбах царит лишь истина. Взгляни в лицо тому, кем был, чтобы стать тем, кем способен быть на самом деле.

— Я всё ещё не уверен, что могу доверять собственным видениям прошлого.

Лишённое черт лицо Файра всё же принимает удивительно утешительное выражение, словно он сочувствует моей нынешней боли.

— Не в этом предназначение памяти. Когда ты помнишь неверно, твой разум защищает тело от карающего стыда за всё, что ты сделал не так. — Файр умолкает, будто проверяя, понял ли я последние слова. — Воспоминание, которое пришло к тебе до моего появления. Тюрьма и Мэдди.

У меня сводит живот. — Не надо.

— Это было неправдой, да?

— Да.

— Она не пришла.

— Она не пришла, — эхом подтверждаю я, и от этого признания сердце разбивается.

— Но воспоминание, пришедшее следом. Дым…

— Огонь…

— Письмо…

— Боль… — Слова срываются едва слышным шёпотом.

— Это было на самом деле. Останься в боли — и найдёшь путь сквозь неё.

— Вот теперь ты говоришь на моём языке, огонёк. Боль я вынесу. Боль мне понятна.

— А здесь, внизу… боль ты почувствуешь.

Наш разговор об именах, боли и моей Мэдди кружится внутри, пока меня не уносит во времена, далёкие от нынешних, в другую жизнь. Во времена, когда у меня было полное имя.

Англия, 1868 год

Ближе к вечеру следующего дня я всё ещё смотрю в самое сердце красно-оранжевого огня, когда слышу её голос.

Пламя стало своего рода медитацией, хотя и не мирной. Я часами поддерживаю этот огонь, наблюдаю, как угли меняют цвет с чёрного на багряный, а затем раскаляются добела, и пытаюсь сжечь память о ней. Не помогает. Ничто не помогает.

Наверняка после того, как Мадлен ворвалась обратно в мою жизнь, я чем-то занимался. Должно быть, ел, спал и выполнял заказы. Но разум не хранит об этом ничего. Последние сутки существуют лишь туманом, прорезанным вспышками золотистых волос, тёплых глаз и этого проклятого слова — жених.

Я починил её колесо, отложил его, смотрел на него и ненавидел за то, что лишь оно могло вернуть её сюда, — а сегодня днём его забрал кто-то другой.

Так что можете представить моё изумление, когда она входит в кузницу, а уличный свет гонится следом. Тускло-жёлтое дневное платье обрисовывает её изгибы, и от вида её силуэта в дверной раме, подсвеченного сзади, у меня перехватывает дыхание. Она держится с уверенностью, которую одежда не способна ни усилить, ни умалить. Та исходит откуда-то из глубины — из расправленных плеч, из того, как она встречает мой взгляд не дрогнув.

— Готово? — спрашивает она.

Я думал, что всё закончилось, когда много лет назад ты уехала в пансион, а я поступил в ученики. Полагал, семена нашего юношеского флирта упали в иссохшую почву и были обречены завянуть, так и не пустив корней. А потом ты снова вошла в мою мастерскую, в мою жизнь.

— Колесо никогда не бывает готово, — отвечаю я вместо этого ровным голосом. — Оно продолжает путь. Без начала и конца. Бесконечная сила круга. — Я описываю пальцем круг в воздухе, изображая вращение.

Её взгляд режет острее моих слов. Я усмехаюсь, позабавленный и собственной дерзостью, и её реакцией.

— Ваш кучер забрал его сегодня утром.

— О. — Кинжалы в её взгляде сменяет улыбка, и что-то у меня в груди отпускает. — Как любезно. В следующий раз придётся придумать другой предлог.

Намёк — она хочет, чтобы был следующий раз, уже планирует новый визит, — разливает по телу опасное тепло. Я смеюсь над дерзостью этого создания; от непривычки смех с хрипом вырывается из горла.

— Такие вещи не полагается говорить вслух.

— Жизнь слишком коротка, чтобы не говорить то, что думаешь, — отвечает она, чуть вскидывая подбородок на тот манер, который я помню.

— Возможно, ты вовсе не голубка.

Я жду, что ласковое прозвище пробудит узнавание на её лице, что оно высвободит какое-нибудь воспоминание. Но ничего не происходит. Она лишь склоняет голову набок, размышляя.

— Я бы сказала, скорее хищная птица, чем пташка для молитв.

Эта молниеносная игра слов вызывает во мне одинаково сильное желание улыбнуться и заплакать. Она всё ещё та самая. Моя Мэдди никуда не исчезла —