Ашер - ДиДжей Криммер

Перед внутренним взором вспыхивает Мэдди, на миг заменяя окружающую темноту. Этого достаточно, чтобы заставить себя сделать один шаг. Потом ещё один. Я выставляю руки вперёд, ничего не нащупываю и шагаю снова. Затем развожу ладони в стороны и чувствую стены пещеры по обе стороны. Что это за гладкие выступы и острые края в бугристой земле?

Я останавливаюсь и продолжаю исследовать пальцами, создавая образы из ощущений на их кончиках.

Это что… кости?

Я медленно шаркаю вперёд, пока ладони ощупывают сжимающий меня проход.

Стены совершенно точно выложены костями. Кажется, их замуровали в самом камне, словно пласты осадка запечатлели целые эпохи мучений. Рёбра изгибаются арками. Бедренные кости поддерживают потолок всего в нескольких сантиметрах над моей головой. Я ощущаю округлые поверхности и безошибочно узнаваемые глазницы черепов.

Я заставляю себя сделать ещё один шаг.

Проход сужается.

Плечи задевают стены; грубый камень цепляет плащ, тянет ткань, словно хватающие руки. С каждым шагом потолок опускается, вынуждая пригибать голову, сгибать спину, становиться меньше.

Я не знаю, куда иду. Не вижу ничего ни в одном направлении. Но знаю: если останусь на месте, страх поглотит меня, и всё закончится, прежде чем путешествие успеет начаться. Пусть я не знаю пути вперёд, но понимаю — если стоять неподвижно, ничто не изменится.

Воздух становится гуще. Тяжелее. Давит на грудь материальным грузом.

Каменные стены. Замкнутое пространство. Нет выхода.

Нет.

Нет, здесь всё иначе. Это Катакомбы. Путь к Мэдди. Это…

Но телу безразлична логика. Тело помнит.

Каменные стены. Запах разложения и отчаяния. Ощущение ловушки, клетки, погребения заживо, пока ещё продолжаешь дышать.

Тюрьма.

Прежде чем я успеваю остановить воспоминание, оно обрушивается на меня — яркое, внезапное и неправильное.

Англия, 1869 год

Воздух во дворе смердит мочой и потом. Смесь тяжёлого труда и ещё более тяжёлых унижений. У изнурения и безнадёжности есть запах. Здесь я чувствую вонь отчаяния.

Мадлен стоит по ту сторону решётки.

Её шаль слишком тонка для холода, но она не признается. Никогда не признаётся. Держится как солдат: подбородок поднят, спина прямее, чем когда-либо была у меня. Но я всё равно вижу дрожь губ, красноту по краям глаз. Она не спала.

— Ты не будешь мне писать, — говорит она.

Не вопрос. Просто правда. Тихая и уверенная, как все прочие истины, которые она мне вручала, просил я о них или нет.

Я обхватываю пальцами прутья — не цепляюсь за них, не по-настоящему. И на неё тоже не смотрю. Взгляд прикован к потёртым, влажным сапогам. На правом комочек грязи. Мне хочется опуститься на колени и стереть её рукавом. Хочется всё исправить. Вообще всё.

Но я не двигаюсь.

— Буду. — Это ложь.

Мадлен фыркает — звук не громче выдоха. И всё равно шагает вперёд, смелая, как всегда. Теперь она достаточно близко, чтобы я увидел обветренную кожу. На щеках проступают розовые пятна, воспалённые и злые. Не думая, я просовываю руку между прутьями, желая коснуться её лица, вспомнить, как ощущается тепло. Но останавливаюсь — теперь во мне слишком много яда.

— Не будешь, — повторяет она.

Вместо этого она поднимает руку и поправляет сбившийся воротник моего пальто. Словно меня ещё можно привести в порядок. Словно завтра меня никуда не увезут.

— Сожжёшь письмо, не успев закончить. Или его у тебя отберут. Или скажешь что-нибудь жестокое, какую-нибудь остроумную колкость, лишь бы я перестала ждать. — Её голос тих, и, клянусь, потрескивающие дрова в дворовой печи слушают внимательнее меня.

Она проводит пальцами по краю моего пальто. Там дыра. Она ничего не говорит.

— Ты всегда так делаешь, Ашер. Ломаешь всё прежде, чем у тебя это отнимут.

— Я не убивал того человека, — шепчу я хриплым голосом.

— Я знаю, — отвечает она.

Тогда я поднимаю глаза и, чёрт возьми, жалею об этом. Потому что её взгляд полон любви и ярости — той священной преданности, которая не выживает в таких мужчинах, как я. Мне хочется протянуть руки сквозь решётку и притянуть её, уткнуться лицом в шею, умолять бежать. Но слова не приходят. Никогда не приходят.

— Теперь это уже неважно, верно? — бормочу я.

— Для меня важно. — Её голос ломается, и что-то у меня под рёбрами разбивается.

Это последние слова, которые она мне говорит.

За мной приходят на рассвете. Двое охранников. Стук сапог по камню звучит как военные барабаны. Я не сопротивляюсь. Какой смысл?

Они ведут меня к виселице. Но огонь добирается первым.

Возможно, чья-то сигара.

Здание вспыхивает, как растопка. Крики отражаются от камня. Охранники исчезают. Я слышу хруст костей. Вижу, как пламя ползёт по деревянным стропилам, словно преследуя цель. Смотрю, как верёвка сгорает, прежде чем успевает забрать меня.

Но это неважно. Не совсем.

Потому что я всё равно в тюрьме.

А она уже ушла.

Катакомбы

Воспоминание удерживает меня в узком проходе. Ноги перестали двигаться, руки опущены по бокам. В реальности, лишённой любых образов, я охотно принимаю картины памяти.

Голос Мэдди отдаётся в черепе. Лицо, раскрасневшееся от холода. Руки, поправляющие мой воротник. Глаза, полные любви и ярости, и…

Нет. Подождите. Что-то не так.

Образ колеблется. Искажается. Как отражение в потревоженной воде.

Нет, всё было не так.

Уверенность бьёт кулаком в живот.

Я помнил неправильно. Носил в сердце ложь только ради смелости идти дальше. Я убедил себя, будто Мэдди пришла ко мне в тюрьму? Или это проделка корпоративного конгломерата ООО «Дверь Смерти», призванная сделать меня более эффективной машиной по вырыванию душ? В окружающей кромешной тьме я начинаю видеть своё прошлое яснее, чем когда-либо. И увиденное мне не нравится.

Воспоминание меняется. Складывается заново. Исправляет себя с жестокой, беспощадной ясностью. Реальность последних мгновений кристаллизуется в сознании.

Вонь угольного топлива.

Его зловещий смех.

Свечение уголька на кончике сигары.

Нет, погодите. Этот свет — не воспоминание. Искра мерцает передо мной сейчас.

Вдали мерцает единственная светлая точка. Среди моря тьмы медленно проступает сияние. И в крошечном язычке пламени начинает проявляться путь.

Глава девятнадцатая

Колокол звонит по мне

Мэдди

Блаженство

Этот луноворот начинается точно так же, как все предыдущие.

Я просыпаюсь в маленьком коттедже с бледно-жёлтыми стенами и белой отделкой, с