Ашер - ДиДжей Криммер

Это предупреждение, последний шанс уйти. Она им не пользуется.

— Я не хочу, чтобы моя история стала историей сожалений или сомнений. Произнесите имя — и посмотрим, куда история поведёт дальше.

— Случай бывает переменчивым рассказчиком. Никогда не знаешь, что ждёт в следующей главе.

— Зато продолжаешь переворачивать страницы.

— Это верно, — неохотно соглашаюсь я. И всё же мне не хочется, чтобы всё закончилось иначе, чем, судя по всему, должно. Я скажу ей, а что бы ни случилось потом — крах, разбитое сердце, невероятная возможность чего-то большего, — именно я приведу всё в движение.

— Я Мадлен. Теперь вы.

Сердце колотится так громко, что я едва слышу собственный голос. Вот он. Этот миг. Край пропасти.

Я прочищаю горло и шагаю с обрыва. — Томас Беннетт Ашер.

В её глазах вспыхивает искра узнавания. Кажется, будто за голубыми радужками разворачиваются воспоминания нашего детства — поля, смех, обещания.

— Томми, — благоговейно шепчет она, и звук этого имени в её голосе меня уничтожает.

Время останавливается.

Кузница исчезает, а вместе с ней и город. Шесть лет между тогда и сейчас схлопываются в ничто, и мы снова юны: прячемся в стойлах, чтобы не откликаться на требовательный звон обеденного колокола, одежда перепачкана после дня на солнце, а мы признаёмся в чувствах и шепчем обещания, которых не сумеем сдержать.

Грудь сжимает так, что я не могу дышать.

— Теперь Томас, — выдавливаю я хриплым голосом.

— Значит, это и правда ты. — Она всё ещё говорит тихо и с придыханием; каждое слово пронизано изумлением.

— Именно.

— Для меня ты будешь Томми. Всегда, — говорит она с восхитительно кривой улыбкой, и слово «всегда» наносит почти физический удар.

Ирония слишком велика, слишком совершенна, слишком болезненна.

— А я думал, что всегда буду твоим. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить: обнажённые, правдивые, чересчур честные. Они повисают между нами — обвинением и вопросом, который уже не забрать назад.

Её улыбка меркнет. По лицу пробегает какое-то чувство — быть может, боль или сожаление… возможно, тоска, — и я сразу же жалею о сказанном. Хотел бы я быть мужчиной, который держит свои раны при себе.

Но слишком поздно.

Я сказал. Она услышала.

И теперь нам обоим придётся жить с тем, что будет дальше.

Глава двадцать первая

Ноги к огню

Мэдди

Англия, 1868 год

— Никогда не говори «никогда», Томас Ашер.

Его полное имя звучит на моих губах одновременно чуждо и удивительно привычно.

Томас Ашер.

Я не двигаюсь. Не могу дышать. Стою совершенно неподвижно, словно тело понимает: любое движение может меня выдать, и стоит лишь перенести вес с ноги на ногу или слишком надолго моргнуть — и тщательно выстроенное за годы самообладание разлетится, как стекло.

Мир сужается до пространства между нами. Кузница, жар, звуки города — всё меркнет, пока не остаётся только он. Только эти тёплые ореховые глаза, наблюдающие за мной с такой силой, что колени слабеют.

Моё сердце ещё вчера знало то, что разум отказывался принять.

С того мгновения, когда я вошла в эту мастерскую, с первого произнесённого им слога какая-то часть меня его узнала. Но я не могла позволить себе увидеть. Не могла позволить себе надеяться — ведь надежда опасна и ведёт к разбитому сердцу.

И всё же…

Этот мужчина. Его имя.

Я знала его ещё до того, как научилась правильно приседать в реверансе, узнала, какой вилкой пользоваться за ужином, и поняла, что жизнь женщины может быть расписана прежде, чем она осознает цену покорности.

Томас Ашер — мальчик, который научил меня воровать яблоки и не попадаться, который смеялся, когда я ободрала колено, перелезая через каменную стену, а потом поцеловал больное место, словно в этом не было ничего особенного. Словно его губы на моей коже были самым естественным явлением на свете.

Мальчик, которого мать с натянутой улыбкой и острыми, как лезвия, глазами называла неподходящим. Тот, с кем она запретила мне видеться, застав нас в конюшне: наши лица слишком близко, его руки в моих волосах, одежда промокла под ночной грозой.

Я до сих пор помню то ощущение — робкое и сладкое; его ладони нежно держали моё лицо, словно я была чем-то драгоценным. Он обещал мне «навсегда». Обещал, что мы найдём путь. Что наша любовь важнее титулов, денег и всего, что может сказать мир.

И я… помоги мне Бог, я ему поверила. Поверила каждому слову.

Я бежала следом за каретой, кричала его имя и тянулась к нему, пока ноги не подкосились. Несколько дней не вставала с постели, отказывалась одеваться и есть. Мать приходила, расчёсывала мне волосы и уверяла, что я его забуду.

Но я не забыла. Так и не забыла.

Теперь кузница словно смыкается вокруг меня, но жар уже не душит, а проясняет всё, сжигая годы, потраченные на попытки убедить себя, что он был лишь детской фантазией. Именем, вписанным на полях дневника, которое мне велели забыть. Воспоминанием, которое мне приказали перерасти.

И всё же он стоит передо мной.

Старше. Жёстче. Мягкие очертания мальчишеского лица стёсаны трудом и жизнью, сменились резкими углами, мускулами и настороженностью, которой прежде не было. Но это всё ещё он. Под слоем сажи передо мной стоит мой Томми. Его имя выросло вместе с ним, как и стены, которые он, очевидно, воздвиг для собственной защиты.

Он не сводит с меня глаз, и я мучительно остро чувствую, как отвечает моё тело. Как выдаёт пульс — слишком быстрый, слишком жадный. Как кожа вспоминает его руки прежде, чем разум успевает опомниться; призрак его губ на моих губах в ту последнюю ночь, его пальцы, запутавшиеся в моих промокших от дождя волосах, пока мы дрожали в объятиях друг друга.

Кожа помнит то, что я пыталась забыть.

Я обручена. Моё слово отдано. Я должна готовиться к свадьбе с мужчиной, которого не люблю, строить жизнь, которой не хочу. Я должна быть совершенно другим человеком — практичной, послушной женщиной, покорившейся судьбе.

Но, стоя здесь и глядя на него, я снова чувствую себя той девочкой. Той, что верила в «навсегда».

Я поднимаю подбородок и придаю лицу спокойное выражение, подобающее женщине с достойным будущим и кольцом, которое скоро наденут ей на палец. Я ощущаю эту игру, ощущаю, как маска встаёт на место, словно доспех.

— Что ж, — легко произношу я, будто сердце не грозит взбунтоваться в груди и всё тело не кричит,