Ашер - ДиДжей Криммер

— Ничто едва ли намного хуже этого, босс.

— Поверь, Ашер, может быть хуже. И там хуже. — В голосе Ди звучит знание, словно он лично видел, что Ничто делает с душами. — Из Ничто возвращались только три души. Это единственные свидетельства того, что это место делает с душой. Одна вернулась через восемь месяцев. Она больше не говорит — день за днём молча сортирует входящие формы в Обработке, тихая, как могила. Похоже, полностью утратила способность говорить. Или хотя бы желание.

Я содрогаюсь от этой мысли.

Ди продолжает:

— Второй продержался три года, прежде чем я его вытащил. В исследовательских целях. Он умолял вместо этого окончательно его уничтожить. Я исполнил просьбу. Слышал бы ты, как жалко он молил. Благодарность на его лице за миг до развоплощения до сих пор преследует меня во сне.

— А третий?

— Вернулся туда. — Лицо Ди мрачнеет. — Время там так сломало и изменило его, что он вернулся в мир, которого больше не понимал. Не сумел найти в Ином Мире ни утешения, ни предназначения. У него развился своего рода стокгольмский синдром.

— К месту, — испуганно ворчу я.

— Именно, жнец. К месту.

Намёк повисает в воздухе. Так могу закончить я. Очень легко.

— Но! — Настроение Ди за один удар сердца резко меняется с мрачного на весёлое. — В Ничто ты не отправишься. Тебе нужна смена обстановки. Годы на одной должности могут любого утомить. Разнообразие — приправа жизни, а уж загробной тем более! Не даёт разуму блуждать.

Ох, блядь.

— Поскольку ты доказал непригодность к сбору душ в подразделении Катастроф, я тебя перевожу.

Только не в Отдел заблудших душ. Только не в Отдел заблудших душ.

— В Отдел заблудших душ.

Вот и всё.

— Сэр, куда угодно, только не туда. — Слова срываются потоком. — Это была минутная слабость. Я справлюсь лучше. Переведите в отдел естественных причин смерти, отдел несчастных случаев… чёрт, хоть в отдел зверств. Мне всё равно…

— Значит, признаёшь, что потерял сосредоточенность!

Чёрт.

— Да, сэр. Но больше не повторится.

— Тут ты прав. Пока я не решу, что ты снова пригоден к полевой работе, будешь сопровождать забытые сущности в наш мир. Предлагать душам вторые шансы… — Он выдерживает паузу, несомненно ради драматизма. — Пока я не решу дать такой шанс тебе.

Глава восьмая

Снежные шары и гобелены

Судьба

Селестия

Лифт звякает, и его блестящие золотые двери разъезжаются, впуская меня домой.

Точнее, в один из моих домов. Как у божества, у меня есть резиденции в разных царствах и бесчисленных измерениях — во всех уголках бытия, куда распространяется моё влияние. Иначе говоря, повсюду. У меня есть виллы, дворцы и очаровательный коттедж, в котором я с удовольствием жила во время одного из падений человечества. Их крики творили чудеса с моим внутренним покоем.

Но этот пентхаус идеально отвечает моему настроению на данный момент. Высоко над всем, в единственном закрытом сообществе Иного Мира для божеств и сановников, моё жилище в Селестии служит прекрасным убежищем, когда хочется отдохнуть от всего. К тому же с такой высоты удобно смотреть сверху вниз на низших существ, снующих внизу, словно насекомые, которыми они и являются.

Я пристально смотрю на суетящуюся толпу в центре города, рассеянно потирая верхнюю часть живота. Под этим местом скрывается маленький шрам — последствие встречи с клинком Кейна в кабинете Ди. Никто о нём не знает, и так будет дальше. Одна мысль, что назойливый жнец оставил вечный след на моём теле, вызывает тошноту. Я прижимаю средний палец прямо к рубцовой ткани под одеждой. Затем вздыхаю и отворачиваюсь от окна на город.

Я ступаю в безупречно белый мраморный вестибюль; резкий стук каблуков разносится по полу. Шаг сбивается, когда из главной гостиной доносится знакомое механическое гудение лампы для загара.

Да чтоб тебя.

Я закатываю глаза так сильно, что едва не вижу внутренность собственного черепа, и иду на звук. Моя светловолосая сестра совершенно обнажённой развалилась в кресле, а огромная солнечная лампа сверху бьёт по золотистой коже. Лицо покрыто мерзко пахнущим кремом, из-за которого весь пентхаус смердит, как дневной спа-салон.

— Зачем? — Это единственный вопрос, на который меня хватает.

Я всё ещё киплю от ярости из-за слов, которые непокорный жнец Ашер посмел бросить после нашей встречи. «В последний раз». Можно подумать, он хоть что-то решает. Словно его жалкие желания и нужды имеют какой-то вес перед моей волей.

Я — Судьба. И только я решаю, когда это закончится. Я решаю, когда закончим мы все. А с ним я ещё далеко не закончила. Как и со всеми остальными.

И всё же его слова задели меня за живое. Что-то неприятное и незнакомое грызло меня всю дорогу домой. Хочется снова потрогать шрам под грудиной, но при сестре я сдерживаюсь.

— Зачем — что? — лениво тянет Время, не двигаясь. Один медный глаз приоткрывается и смотрит на меня с праздным равнодушием. Радужка сдвигается и вращается, словно сложный часовой механизм: шестерёнки внутри шестерёнок одновременно отсчитывают секунды и века.

— Ты не стареешь. Не загораешь. Тебе не нужна эта мерзость на лице, словно смертной, пытающейся задержать неизбежное движение к смерти. — Я едва скрываю отвращение, указывая на неё. — Так зачем? Кроме желания пропитать наш дом запахом оздоровительного курорта для отчаявшихся домохозяек?

Она берёт безупречно белое полотенце и стирает оскорбительную субстанцию. — Забота о себе жизненно важна для здорового мышления, дорогая сестра.

Она медленно оглядывает меня, выискивая изъяны, которыми сможет воспользоваться позже. — Тебе стоит попробовать. Ты напряжена. Столько морщинок вокруг глаз. Очень старит. Очень по-смертному.

— Конечно, я напряжена! — шиплю я, следуя за ней, когда она поднимается и скользит по пентхаусу.

Пространство роскошно, как и положено существам нашего уровня: окна от пола до потолка выходят на город Иного Мира и земли за ним. В баре стоят напитки, дистиллированные из мгновений чистой радости и выдержанные в бочках из деревьев, видевших рождение цивилизаций. Мебель стоит больше, чем большинство душ заработает за десять жизней.

Я прохожу мимо роскошной гостиной и останавливаюсь перед своим гобеленом.

Он занимает целую стену и сворачивается в измерения, недоступные смертному глазу. Бесконечные тонкие золотые нити переплетаются; каждая представляет душу — прошлую, нынешнюю или будущую. Каждая жизнь, смерть и решение сплетены в созданные мной узоры. Последствия и дальнейшие действия записаны в ткани каждого переплетения.

Я нахожу нужную нить и презрительно кривлю губы.

Это было бы так легко. Одно движение, один надрез — и