Ашер - ДиДжей Криммер

— Не смей. — Предупреждение Времени звучит резко и мгновенно. Она оборачивает тело шёлковым халатом и завязывает пояс. — Она уже доставила достаточно проблем. Пусть остаётся в своём жалком уголке, где ей место.

— Тебе легко говорить! — огрызаюсь я, держа ладонь над оскорбительной нитью. — У меня до сих пор проблемы с шеей после драматической выходки её любовничка. Ты представляешь, насколько унизительно самой Судьбе вправлять себе шею из-за того, что влюблённый французский жнец решил поиграть в героя?

Время издаёт тихий звенящий смех, от которого у смертного по коже пошли бы мурашки.

— Думаешь, пострадала только ты? Посмотри на мою левую руку, Судьба! Посмотри! Она больше не прямая. После того как её присоединили обратно, она срослась на долю градуса кривее другой. Я — Время. У меня не может быть кривой стрелки. Это мне не к лицу. И я уже молчу о метафоре!

— Ну, знаешь, как говорят: даже Время с кривой стрелкой дважды за оборот луны показывает правильно. — Я хихикаю, наслаждаясь выпадом за счёт сестры.

— Как ты смеешь… — ахает она; голос взлетает до визга чистейшего негодования.

Я её игнорирую, подхожу к сияющему гобелену и снова ищу нить.

Ру Чемберлен.

От одного взгляда скрипят зубы.

До её появления здесь всё работало безупречно, как хорошо смазанный механизм. Как космический порядок, каким ему и полагалось быть. Нас с сестрой боялись и уважали. Жнецы беспрекословно исполняли обязанности, души без суеты отправлялись в назначенные уголки. Большой Ди был слишком занят любованием собой в зеркале, как прихорашивающийся попугайчик, а потому мы со Временем управляли Иным Миром лучше, чем кто-либо прежде.

Всё на своём месте. Всё следовало плану. Всё было соткано мной.

Но потом явилась Ру со своей добротой и грёбаной надеждой, и теперь кругом чувства, вторые шансы, воспоминания и любовь. И…

— Милосердие. — Я выплёвываю слово как проклятие.

Ру и Кейн вернули милосердие в уравнение. Теперь оно распространяется по Иному Миру, как чума, заражает жнецов, которым следовало бы быть умнее, и даёт душам мысли не по чину.

Отдел заблудших душ. До чего же идиотская идея. Словно души заслуживают, чтобы их мягко сопровождали в загробную жизнь, а не отсекали и сортировали, как космический скот, которым они и являются.

— Проклятье!

Я визжу и, не успев остановиться, вырываю нить из гобелена.

Нить мгновенно распадается в хватке, стирая душу и всех существ, которых она могла бы создать. Не просто убивает — развоплощает. Словно её никогда не было.

С диким удовлетворением я смотрю, как реагирует гобелен: там, где жила нить, золото становится ледяным голубым. Новые узоры складываются автоматически, огибая отсутствие и приспосабливая реальность к душе, от которой теперь остался лишь пробел в ткани бытия.

Гладко и совершенно безупречно. Словно она никогда ничего и не значила.

Потому что не значила.

— Полегчало? — сухо спрашивает Время у бара, налив себе нечто мерцающее, словно пойманный свет звёзд.

Я бросаю на неё взгляд через плечо.

— Тебе стоит больше тревожиться о переменах в Ином Мире, а не насмехаться надо мной. Если муравьишки поумнеют и решат восстать, твоя голова полетит вместе с моей.

Равновесие всегда было хрупким. Ди считает себя главным, а мы позволяем ему верить, потому что так он остаётся послушным и отвлечённым.

Но что, если жнецы — и души — начнут понимать, что милосердие, надежда и любовь способны изменить построенный нами порядок?

Хаос. Полный и абсолютный хаос.

— Прошу тебя. — Время пренебрежительно машет рукой, и льющийся из окон свет мгновенно гаснет. Пентхаус погружается во тьму; остаётся лишь неземное сияние моего гобелена.

— О нет, только не опять, — стону я, точно зная, что будет дальше.

Она отмахивается, велев замолчать, что я считаю невероятно грубым, но решаю не комментировать.

С театральным размахом Время поднимает руку. Панель в мраморном полу с механическим гулом отъезжает, и из скрытого хранилища поднимается её стеллаж — словно алтарь собственному тщеславию.

Стеллаж бесконечен. Огромен. Возмутительно чрезмерен — прямо как сама Время.

Я смотрю на снежные шары, в каждом из которых заключено мгновение времени — сцена, вновь и вновь повторяющаяся по кругу.

Каждый шар хранит миг, когда жизнь какой-нибудь души навсегда изменилась, — экспонат её личной коллекции.

Каждый шар — трофей. Мгновение, которое она сочла достаточно значительным, чтобы выхватить из реки времени и присвоить себе.

История каждой души складывается из бесконечного множества мгновений — микросекунд, из которых возникает полная картина её пути. И среди этих неисчислимых мгновений некоторые секунды выделяются. Одни вдохи значат больше других. Какие-то моменты проходят незамеченными; другие меняют всю траекторию чьей-то жизни.

— Какой ты ищешь? — спрашиваю я, не скрывая раздражения.

Время с восторгом на лице проводит пальцами по стеклянным сферам. — Ищу тот восхитительный миг, когда в 1897 году сгорел театр в Миллбруке. Четыреста душ, все кричат одновременно, а огонь…

Её рука замирает на одном из шаров, и восторг на лице сменяется недоумением.

Она берёт его и подносит к свету.

Он пуст.

Не тёмный. Не затуманенный. Просто… пустой. Безупречная стеклянная сфера, внутри которой ничего нет. Ни сцены. Ни мгновения. Ни вопящих душ, ни пылающего театра.

— Что… — Время вертит шар в руках, разглядывая со всех сторон, словно мгновение могло где-то спрятаться внутри стекла. — Нет. Нет-нет-нет. Такого не может быть.

— Что случилось? — спрашиваю я, хотя тяжесть в животе подсказывает: ответ мне уже известен.

— Этот шар. — Она вскидывает его, голос повышается. — В нём был пожар в Миллбрукском театре. «Гранд Орфеум». Мой любимый. Ты понимаешь? Я смотрела его с самого дня пожара! Я снова и снова проживаю этот миг, когда мне нужно взбодриться! Паника, давка, то, как время для них словно замедлилось, когда они поняли, что оказались в ловушке… — Она обрывает фразу, её медные глаза сужаются и впиваются в меня.

Затем её взгляд смещается к гобелену — к прорехе, вокруг которой ледяно-голубые нити сплелись, огибая только что созданную мною пустоту.

— Ты же не…

— Не понимаю, о чём ты…

— Скажи, что ты не стёрла нить, связанную с моим Миллбрукским пожаром. — Теперь её голос опасно тих и сдержан, что почему-то ещё хуже, чем если бы она визжала.

Я гляжу на гобелен, прослеживая голубые нити назад сквозь время, выискивая связи, которые не проверила, прежде чем в гневе вырвать ту нить.

Ох.

О нет.

— Это был предок, — медленно произношу я. — Семнадцать поколений назад. Без него человек, устроивший пожар, не родился, а значит…

— А значит, четыреста смертей не произошло. А значит, один из моих лучших моментов массовой паники и временного искажения стёрт