Ашер - ДиДжей Криммер

Мгновение назад он был связан с телом и чувствовал лишь мучительную боль. Теперь же отсоединён от этого мира и не ощущает ничего. Откуда-то снизу сквозь воздух прорывается жутковатый свист Куинна — ровный и одновременно сбивчивый ритм, удерживающий меня в подобии нормальности.

Подразделение Катастроф не похоже ни на одно другое в Ином Мире. Оно холодное и безличное, что меня вполне устраивает и идеально соответствует моему характеру. Но всепоглощающий хаос приводит к поистине ужасным сценам. Многие отделённые нами души не попадают на Обработку Загробной жизни. Те, кто отделяется во время катастрофы, получают глубоко укоренившуюся травму, делающую их сущность непригодной для службы Иному Миру. Их ускоренно отправляют прямиком в Блаженство.

Отдать целую жизнь назойливых воспоминаний за вечность созерцания мирного пейзажа.

Наверное, могло быть хуже. Они могли остаться в живых.

Память накрывает меня ярким ощущением. От чувства пальцев, обхвативших холодные неподвижные железные прутья, по рукам пробегает дрожь. Ладони мёртвых рук леденеют.

Возьми себя в руки, Ашер.

Осознав невольную ужасную игру слов, я не могу не усмехнуться. Стряхиваю ощущение с ладоней и ловко перебрасываю клинок из руки в руку, возвращаясь в настоящее. Под неровный ритм жуткого свиста Куинна снизу я вновь вступаю в этот тёмный танец.

Я смотрю в мерцающие глаза пожилой женщины, молящей о милосердии. Крепко сжимаю Ifaísteio правой рукой и дарую то облегчение, какое способен.

Милосердие? Не уверен. Но по крайней мере конец… в некотором смысле. Я отвязываю душу от вместилища и осматриваю комнату. Чисто.

Куинн проходит мимо проёма. Останавливается и заглядывает в комнату, которую я покидаю.

— Жестокость тебе к лицу, Ашер. Остался один этаж.

Затем он исчезает в коридоре, а я направляюсь на третий, последний этаж.

Осторожно пробравшись через развалины и отделив ещё несколько душ, я достигаю последней квартиры. Слышу смиренные рыдания мужчины, понимающего, что конец близок.

Хорошо. Значит, отделение пройдёт легко.

Я прохожу через охваченную пламенем комнату. Диван, стол и целая стена фотографий — всё в считаных секундах от небытия. Предметы, лишившиеся назначения; мгновения жизни, которые больше некому хранить. На открытом пространстве впереди вижу спину мужчины.

Последняя фигура в комнате ведёт себя не так, как обычно ведут себя люди перед преждевременным концом. Он не съёживается и не умоляет. Стоит твёрдо и тихо плачет, не теряя почвы под ногами, несмотря на тихие рыдания.

Плечи напряжены, когда я приближаюсь. Стойка и жёсткая осанка требуют внимания. На миг я думаю, что он невосприимчив к огню. Затем жадная красная искра цепляется за фалды пиджака и быстро расползается. Его спина озаряется, пока я подхожу, чтобы отсечь вечное от тела.

Но, встав перед ним с ножом Боуи, занесённым для удара, я медлю. Застываю. Ломаюсь.

Лицо передо мной невозможно не узнать. Мёртвый взгляд серых глаз и самодовольный изгиб рыбьих губ насмехаются надо мной из могилы.

Это невозможно. Не может быть — и всё же он точь-в-точь похож на человека, отнявшего у меня жизнь. На человека, отнявшего мою любовь.

Зрение мутнеет, тело начинает дрожать. Я чувствую, как теряю контроль.

Разум беспомощно повторяет: «Не может быть», пока память возвращает обжигающе реальные последние мгновения: тихий стук его туфель по каменному полу, мерзкий смех при виде меня в клетке, исходившую волнами власть, когда он знал, что я беззащитен. Лицо передо мной полностью совпадает с обликом человека, виновного в моём крахе.

Я не могу остановить поток ненависти и яда. Память отравляет. Его отрицание нашей любви, пренебрежение моей жизнью. Его жирные пальцы испачкали пергамент безупречно написанного письма Мэдди. Почему я не могу вспомнить её слова? Почему все ужасные мгновения возвращаются без приглашения, а единственное по-настоящему желанное — слова, которых я жажду больше ста лет, — продолжает ускользать?

Клинок падает к моим ногам.

Руки взлетают к голове, давят на виски, рвут волосы. Я кричу. Так же, как кричали души, собранные за последний час. Сырой, сломленный, мучительный звук.

Затем боль рассеивается, оставляя ничто. Ни ощущения, ни памяти, ни способности думать, чувствовать или двигаться. Я стою застывший напротив умирающей души, отражающей мою муку.

Порыв ветра врывается в окно, разбивает стекло и взметает искры, проносится через комнату и кормит пламя. Но я не могу двинуться. Ничего не могу сделать.

В дверях последней комнаты Куинн судорожно вдыхает. Я вижу его, замечаю бедного умирающего мужчину, чьи глаза молят об освобождении. Куинн кричит что-то мне, но слова будто звучат под водой. Рёв пламени, пожирающего старое дерево, и шипение пузырящейся краски смешиваются с криками и протестами. Всё превращается просто в шум, а я остаюсь неподвижным.

В кататонии.

Освобождённый от тюремных прутьев, но всё равно каким-то образом запертый.

Куинн продолжает кричать, но слова не достигают ушей. Свист ветра, звон разбитого стекла и треск деревянных балок становятся всё громче. Зрение мутнеет, я по-прежнему не могу заговорить или сдвинуться. Смотрю прямо в лицо душе, отчаянно жаждущей освобождения. Точно знаю, что делать, но не могу.

Всё, чему меня учили, вылетает из головы. Остаётся лишь ослепляющая, калечащая ненависть, текущая по бесполезным венам.

Куинн делает ещё шаг ко мне и мужчине, напоминающему личное чудовище моей жизни. Но Абернати опоздал.

Дерево сдаётся с громким треском.

Балка раскалывается, и пол под нами рушится. Здание складывается внутрь, увлекая меня, Куинна и умирающего мужчину вниз, в середину груды обломков и развалин.

Его душа теряется среди руин.

Я не завершил сбор.

Осознание тяжело наваливается. Я уже представляю разочарование и гнев Большого Ди и знаю, что он, мать его, не спустит это с рук. Провал повлечёт последствия, но сейчас я не способен о них думать.

Я вижу только умоляющие глаза мужчины, напоминающие об ошибке. Я застрял в этом мгновении между тем, что должен был сделать, и жестокой реальностью случившегося. Хаос вокруг отступает, пока я пытаюсь принять потерю и все вернувшиеся с ней воспоминания: камера, огонь, горящее письмо и последние слова Мэдди. Потерянные. Навсегда.

Глава седьмая

Нужно же иметь хоть что-то

Ашер

ООО «Дверь Смерти»

— Я, мать твою, очень недоволен, Ашер. — Голос Большого Ди гремит по кабинету, отражаясь от сводчатого потолка и обсидиановых стен. Он сидит за вычурным столом в чудовищном кресле с высокой спинкой. Голос разносится отовсюду, и трудно понять, откуда именно, тем более что он сидит ко мне спиной.

Я оглядываю просторы его нового стола: богатое красное дерево, ручная резьба, золотая филигранная табличка с надписью «Решала». Поверхность завалена странными предметами. Нана — человеческий череп,