Ашер - ДиДжей Криммер

Память о Мэдди и её книгах закручивается в море прошлого и разбивается о скалы разума. Болит невыносимо, но я не могу ощутить боль. Я отдал бы всё за физическое чувство, отражающее обжигающую муку сердца. Поэтому и оказался здесь.

Совершенно обнажённый. Руки связаны за запястья оковами, сияющими тем же холодным серебром, что и её глаза. Тело подвешено под углом, делающим меня уязвимым и выставленным напоказ.

Она крадётся, словно я добыча. Возможно, так оно и есть.

Её движения выверены, просчитаны. Пальцы скользят по краю клинка — ножа, пульсирующего божественной силой. Рукоять идеально лежит в ладони, будто продолжение её самой.

Её глаза — холодные серебряные радужки, пронизанные золотыми нитями, — изучают меня с выражением, которое трудно разгадать. Во взгляде борются удовольствие и клиническая оценка.

На бёдрах и икрах видны шрамы от прежних встреч — тонкие серебристые линии, образующие карту моего отчаяния. Тело жнеца не кровоточит. Но божественная сила оставляет след.

Каждый шрам — воспоминание об облегчении. О тишине. О желании просто забыть.

— Сделай уже, — говорю я, почти умоляя.

Крики в голове усиливаются. Воспоминания давят всё сильнее. Тяжесть неудач дробит меня, пока я едва способен действовать.

— Терпение, жнец, — говорит она голосом, в котором смешались насмешка и голод. — Предвкушение обостряет ощущения.

Она права. Ожидание почти так же приятно, как сама боль. Почти.

Она ещё раз обходит меня; клинок ловит свет, за божественной силой тянется голубое свечение. Когда она наконец наносит удар, он быстр и точен.

Нож проходит по обнажённой коже бедра.

Ощущение мгновенное и сильное. Разрез не кровит и не сочится. Вместо этого он раскрывается тонкой серебристой линией, которой божественное лезвие метит мою кожу. Боль расходится волнами — острая, жгучая и совершенно, восхитительно настоящая.

— М-м-м-м! — стону я; тело инстинктивно дёргается в оковах. Они держат крепко, оставляя меня связанным и уязвимым. Боль изысканна.

— Вот, — бормочет она, осматривая работу. — Уже лучше. Я вижу.

Она права. Вопли в голове уже начинают стихать. Один разрез — и давление немного ослабевает.

Она делает второй надрез ниже на бедре, параллельно первому. Клинок вспыхивает ярче, и серебристая линия раны резко выделяется на коже.

— Блять… — стону я, откидывая голову, пока ощущения расходятся по телу.

Каждое нервное окончание кричит. Каждая мышца напрягается от муки.

И в это совершенное, кристально ясное мгновение чистого ощущения всё остальное прекращается. Воспоминания меркнут. Крик в голове умолкает. Тяжесть веков немного отступает. Остаются лишь жгучее касание её клинка и ответ моего тела.

Именно этого я жажду. Этого мгновения. Её.

Судьбу.

Жнецы не могут причинять боль. Но божества могут. И Судьба всегда даёт мне желаемое — за определённую цену. Я плачу гордостью и покорностью.

Следующей она переходит к икре и проводит клинком вдоль мышцы. Нож сияет ярче, и я слежу, как под божественным лезвием возникает серебристая линия.

— Ты приходишь ко мне всё чаще, — отмечает Судьба уже клиническим, отстранённым тоном. — Начинаю сомневаться, способен ли ты выжить без меня.

— Не способен, — выдыхаю я сквозь опьянение болью и чувствую стыд от честности этих слов. После первого разреза гордость всегда перестаёт меня волновать. — Без этого освобождения меня поглотят воспоминания, и я окажусь в Ничто.

— Как поэтично. — Она тонким пальцем обводит рану на икре, изучая свою работу. На лице снова мелькает наслаждение: ей нравится видеть оставленные отметины. Нравится доказательство власти надо мной. Нравится знать, что шрамы останутся — вечными напоминаниями о её прикосновении. — Можно подумать, у тебя возникли ко мне чувства.

— Попробуй ещё раз, — с презрением шиплю я. — Единственное, к чему у меня возникли чувства, — твой клинок.

Её лезвие танцует по моим ногам: второе бедро, внутренняя сторона икры, чувствительная кожа под коленом. Каждый порез — медитация. Каждое мгновение муки — передышка от крика в голове.

Когда она заканчивает, ноги покрыты сложным рисунком линий: одни свежие, сегодняшние, другие остались после прежних встреч. Карта моей зависимости.

По мере работы выражение Судьбы меняется. Клиническая оценка уступает чему-то более тёмному и первобытному. Она следит за появлением каждого шрама, дыхание слегка учащается. Наслаждение больше не скрыто — оно крупными буквами написано на лице.

Вот что она получает от этого — не только последующий секс, хотя и его тоже. Власть. Контроль. Знание, что может заставить того, кто не должен ощущать ничего, испытать всё.

— Вот, — наконец говорит она, отступая, чтобы полюбоваться работой. — Гораздо лучше. Теперь ты тише.

Тише. Да. Вопли прекратились. Воспоминания стали фоновым шумом. Остались лишь жжение на ногах и глубокое облегчение, которое оно приносит.

Оковы размыкаются с тихим щелчком.

Я падаю на пол; ноги слегка дрожат. Несколько мгновений просто существую внутри боли, позволяя ей заполнить всё пространство разума.

Судьба подходит и проводит пальцами по одному из нанесённых порезов. Прикосновение посылает сквозь меня новые волны боли.

— Идём, — произносит она тихо и властно. — По завершении услуги полагается оплата.

Я следую за ней. Болевое опьянение всё ещё течёт по венам и ещё ненадолго сдерживает тьму, пока я готовлюсь отрешиться и исполнить свою часть сделки.

— Никто не вылизывает киску так, как ты, — стонет она, извиваясь бёдрами у моего лица.

Прежде чем она успевает произнести ещё слово, я погружаю в неё язык и крепко прижимаюсь лицом между ног. Мои ногти впиваются во внутреннюю сторону её бёдер, требуя раскрыться для моего рта ещё немного. Она поощряет натиск, вцепившись мне в волосы на затылке и сильнее прижимая моё лицо к себе.

Язык танцует внутри её киски, а я послушно делаю то, чего от меня ждут, и стону, посылая вибрацию по губам. От этого её бёдра начинают двигаться исступлённо. Она трётся и перекатывается, отчаянно стараясь выжать из моего рта каждую каплю удовольствия.

Я сосредотачиваюсь на боли, которую она только что подарила, выставляю её на передний план сознания и продолжаю платить долг.

— Блядь, Аш. Не останавливайся, — выдыхает она короткими судорожными вдохами.

Я отвечаю стоном прямо на её клитор и глубоко ввожу палец во влажную щель. Похоже, проникновение оказывается для неё лёгким, но приятным сюрпризом. Она достаточно мокрая, чтобы принять палец без труда; я сгибаю кончик и тру губчатую мягкость её точки G.

Через несколько секунд её бёдра вскидываются, пальцы крепче сжимают мои волосы, а тело судорожно охватывает единственный палец внутри.

— Вот так, жнец. Я сейчас кончу тебе на грёбаное лицо.

Я медленно описываю внутри