Ашер - ДиДжей Криммер

Я впиваюсь ногтями в ткань брюк на бёдрах, отталкивая воспоминания и сражаясь с ними так же, как пожарные с огнём перед нами.

Чувствую дрожь в руках и заставляю их успокоиться.

Я ощущаю души, которых должен проводить в Иной Мир, и слышу их жалобные стоны.

Затем рядом раздаётся вздох. Моё внимание переключается с хаотичной картины на молодого жнеца рядом — Куинна Абернати. Он тоже служит в КАТ и назначен совсем недавно. Хотя работает лишь несколько коротких недель, этого вполне хватило, чтобы начать действовать мне на последние нервы.

Он стоит в расстёгнутом пальто с закатанными рукавами; кожа покрыта полосами сажи — значит, он уже пробирался через развалины впереди. Длинная коса убрана назад, открывая рваный шрам над левым глазом, наглядное напоминание о смертном конце.

Смертная жизнь Куинна оборвалась чуть за двадцать, ближе к концу двадцатого века. Он был достаточно молод, чтобы считать, будто знает ответы на все вопросы, как и все остальные в те времена.

Как жнец Куинн даже за короткое время установил золотой стандарт. Он точен, прямолинеен и эффективен, выполняет работу быстро. А как человек — самодовольный ублюдок.

Его гнусавый глазговский акцент прорезает окружающий хаос:

— Ты опоздал.

Я оглядываю невыразимое разрушение. Крики страдающих и несчастных, пытающихся помочь, смешиваются с рёвом сирен и треском пламени.

— Что значат несколько лишних минут боли и мучений, когда по ту сторону их ждёт вечность небытия? Души внутри должны меня благодарить.

— Это ещё почему? — недоверчиво спрашивает Куинн.

— Сейчас они хотя бы способны что-то чувствовать.

— Невообразимую, калечащую боль.

— Вполне вообразимую, — бормочу я себе под нос. Отогнав призрачную боль, добавляю громче: — Лучше, чем ничего.

— Ты бессердечный.

— Мы все такие, Куинн. Нет смысла притворяться.

Мой ответ обрывает разговор, что я считаю маленькой победой.

Куинн докладывает обстановку. Новички бывают такими педантами в правилах. Бессмысленность происходящего ещё до него не дошла.

Дай время, Абернати. Тупая боль настигает всех.

Мысли прерывает анализ Куинна.

— Погибших несколько. Пока мне удалось чисто извлечь двоих. Спасатели ещё могут вытащить нескольких людей внутри, но, если пожарная бригада не сдержит пламя, мы здесь надолго.

— Тогда приступим. Я беру фасад, ты обходишь сзади. Прочешем здание и заново оценим ситуацию после первого прохода.

Молодой шотландец оглядывает меня, и на миг я задумываюсь, что он видит.

— После тебя, старик.

Я прикусываю язык. Сейчас нет смысла с ним сцепляться. Да и в чём вообще есть смысл?

Я направляюсь к входу, окружённому янтарным пламенем. У меня есть работа, и я хорошо её выполняю.

Когда я приближаюсь к осыпающемуся проёму, внимание привлекает лязг. Спасатель колотит гаечным ключом по непокорному пожарному гидранту. Попытки ослабить соединение бессмысленны, но звук отпирает во мне воспоминание.

Повторяющийся звон металла о металл переносит меня в кузницу. Я вспоминаю дни, месяцы и годы, проведённые за ударами по стали, когда выплёскивал гнев в податливый материал. Я жил с утратой, сожалением и тоской, пока она не вошла в мою мастерскую.

Мне всего-то нужно было починить одно колесо. Но, обретя форму, колесо уже не перестаёт вращаться.

Грёзы прерывает тихое покашливание Куинна.

— Ты в порядке? — мягко спрашивает он; привычная резкость сменилась искренним беспокойством.

Чёрт. Как долго я здесь простоял? Сколько длилось воспоминание? Казалось, целую вечность, но время любит фокусы. Воспоминание может стать лишь мигом раздумий, а может проглотить целиком. По лицу Куинна понимаю: достаточно долго, чтобы это заметили.

— Всё хорошо. Встретимся на верхнем этаже.

Мы оба поднимаем взгляд к крыше горящего здания.

— Газ перекрыт, но дом старый и запущенный. Внутри кошмар, Ашер, — сообщает Куинн.

— Хорошо, что позвали уборщиков, — отвечаю я, вновь надевая стальную маску.

И снова раздаётся металлический лязг — лязг, лязг, лязг, — и мой глаз дёргается.

Пытаюсь шагнуть, но тело отказывается слушаться. Воспоминание о Мэдди накрывает волной. Боль, которой я не должен чувствовать — и уж точно не могу признать, — пригвождает к месту.

Я не могу двигаться.

Я обязан двигаться.

Я отворачиваюсь от источника шума и сосредотачиваюсь на бойне, ожидающей внутри. Приветствую мучительные вопли. Пирую их безнадёжными криками; чужая боль успокаивает моё тёмное сердце.

Куинн кладёт ладонь мне на плечо, и прикосновение возвращает в настоящее. Я приближаюсь к опьяняющему безумию, поджидающему в горящем здании. Делаю то, что делал бесчисленное множество раз: снова хороню Мэдди.

Всё равно она никогда не была моей. Нельзя похоронить то, чем по-настоящему не обладал.

Стоит переступить порог, как гнетущий жар немедленно наваливается — густой и неослабевающий. Под потолком ползёт дым. Это должен быть обычный сбор. Я входил в горящие здания больше раз, чем хочу считать. Давным-давно научился проходить сквозь огонь, не позволяя ему зажечь что-то внутри.

Но теперь здесь снова оживает моё прошлое.

Я кривлюсь, когда тело накрывает странное ощущение. Замираю за дверью и заставляю себя не обращать внимания на то, что придумывает разум. Это не настоящее; я просто заблудился в собственной голове. Боль нереальна. Всего лишь воспоминание. И всё же я её чувствую. Кожа натянута и раскалена, будто пламя вновь меня пожирает.

— Соберись, мать твою, — рычу я себе. Сейчас не время терять контроль. Сосредоточься на работе.

Я отмечаю детали: узкий коридор с отслаивающимися обоями, доски пола уже почернели и местами размякли. Двигаюсь вдоль стены. Неподалёку трещит огонь, с жадной эффективностью пожирающий всё новые части здания. Я знаю этот звук: дерево сдаётся под нагрузкой.

Шипящие угли возвращают забытые мгновения давно погребённой жизни. Пробираясь сквозь дым и мглу — буквально и метафорически, — я вхожу в комнату, полную кричащих душ. Переступаю порог, выхватываю Ifaísteio и принимаюсь за дело.

Когда разум сосредотачивается на задаче, воспоминания меркнут, а тело действует, подчиняясь мышечной памяти. Я нахожу освобождение в повторении и черпаю силу из их боли. Лучше наблюдать чужие страдания со стороны, чем встретиться с горечью, погребённой внутри.

Зрение жнеца позволяет видеть сквозь плотный дым и лижущее пламя. Я замечаю мужчину, проигрывающего борьбу с дверью. Его душа сияет передо мной и всё ещё связана с телом хрупкими нитями.

Взмах.

Нити рвутся, и душа отделяется от тела. Я перехожу в другую комнату и нахожу пару, обнимающуюся на охваченной огнём кровати. Души и тела сплетены и криками, и объятиями.

Взмах. Взмах.

Я поднимаюсь по зданию, с механической точностью отделяя души от пылающих тел. Сквозь доски пола вверх просачивается прозрачная душа, извиваясь и медленно рассеиваясь. Должно быть, Куинн усердно трудится внизу. Душа стонет, призрачное лицо дезориентировано