Теория двойного предательства - Ива Лебедева

Я сунула брошюру в сумку и попыталась уйти. Микаэль поймал меня под локоть, шагнул ближе и немного в сторону, перекрывая путь к отступлению. Совершенно не смущаясь, он выудил из моей сумки брошюру и переложил в свой и без того туго набитый портфель.

— Убедила, — сказал он. — Если захочешь дальше разбирать тексты, приходи. Но под моим присмотром. Кстати, в этой тетрадке приведены стихи, украшавшие стены погребальной камеры. А у меня есть сборник заклинаний с внутренней стороны крышки саркофага. Хочешь?

Я замерла. Микаэль предлагал мне то, от чего я просто не могла отказаться. Я мечтала об этом сборнике!

— Хочу… — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Микаэль усмехнулся, коротко кивнул. Очки он снова спрятал в очечник, и его открытый взгляд без стекол почему-то цеплял за душу. Я не могла понять, что за сложные эмоции в нем бурлят. А во мне самой? Ой, да не до того сейчас, Юна, прекрати!

— Тебе пора? — спросил он, не двигаясь с места.

— Ага, еще перевод доделать к последней паре, — пробормотала я.

— Как бы чисто твой дружок ни подавил проклятие, — сказал вдруг Микаэль, и голос его стал тише, — я знаю, куда смотреть, что искать. Я увижу.

— Да чтоб тебя! — вырвалось у меня. Я думала, с неприятной темой мы закончили.

— Юна, — окликнул он меня, когда я уже повернулась к выходу, — если он будет создавать тебе проблемы, хоть какие-то, просто скажи. Впрочем, я и сам присмотрю.

Я не обернулась. Только кивнула и вышла за дверь, чувствуя на спине его взгляд. Сердце колотилось где-то в горле. Тревога и странное, почти теплое чувство смешались в груди. Странно, откуда оно взялось?

Я шла по коридору и чувствовала, как это тепло сменяется на злость, холодную и совсем не похожую на вчерашнюю отчаянную боль. Саму себя хотелось схватить за шкирку и как следует встряхнуть: Юна Стерлинг, хватит ныть!

Для начала сделаем вид, что ничего не случилось. Ингрем будет ждать меня после лекций в западном крыле библиотеки, и мне надо морально подготовиться к этой встрече.

Притворяться, что я по-прежнему глупая влюбленная дурочка, прямо отвратительно. Но пока у меня нет ясности с проклятием и ролью Ингрема в этой истории, я не могу рвать отношения. Хочу ответы! Что это вообще было и зачем? Ну не ради же тысячи золотых в самом деле?

После занятий Ингрем действительно сидел за нашим привычным столом в библиотеке. Увидев меня, он отложил книгу и улыбнулся. В его глазах мелькнуло что-то теплое, почти искреннее, и у меня на мгновение екнуло сердце. Вот же хороший артист, ты на него посмотри! В королевской опере бы ему выступать.

— Юна, — он встал и шагнул ко мне, — а я уже начал волноваться.

— Почему? Все в порядке вроде. — Я сделала вид, что удивилась, и тут же будто вспомнила, смущенно потупилась: — Ой, точно… Прости, я сегодня не сделала конспектов по лхасским рунам, так устала, что утром проспала все на свете.

Я смотрела на него и впервые видела его по-настоящему. Не через розовые очки влюбленности, а холодно и внимательно. Он улыбался, но я видела, как его пальцы чуть заметно сжались в кулак, когда я сказала, что проспала. На секунду в его глазах мелькнула тень раздражения, он-то ждал конспект.

— Не бери в голову, лучше отдохни, а с конспектом я разберусь. И вообще, Юна, ты выглядишь уставшей. Отдохни нормально.

Если бы я не ждала фальши, не всматривалась, ловя малейшие изменения его мимики, я бы ничего не заметила, но сейчас я ясно видела, что он врал. Разве что об отдыхе сказал по-настоящему искренне, но не с заботой обо мне, а, скорее, боясь, что я поломаюсь и слягу надолго.

Стало так горько, что я скривилась. Чтобы оправдать гримасу, схватилась за виски, потерла.

— Да, мне надо отдохнуть, — кивнула я.

— Юна, — остановил он, сунул руку в карман и вдруг вытащил колечко.

На глаз не определить серебряное оно или только посеребренное, ободок тонкий, гладкий, ни камня, ни чеканного узора — дешевле только проволоку намотать.

— Это тебе, — сказал он, и в его голосе вдруг проскользнула неуверенность. — Как знак… Юна, ты так много для меня значишь.

— Спасибо, — пробормотала я.

Не в силах выдержать его внимательный взгляд, я уставилась на кольцо. Зачем Ингрем заморочился? Прежде он меня подарками не баловал, а тут внезапно…

Стараясь не выдать своих подозрений, я осторожно потянулась к кольцу. Если оно зачаровано, магия отзовется покалываниями в коже, однако худшие подозрения все же не оправдались, кольцо было чистым, ничем не фонило. Да и тонкой полоски серебра, насколько я себе это представляю, не хватит, чтобы удержать чары.

— Позволишь?

Ингрем будто боялся, что я откажусь. Хороший артист…

Он ведь притворяется! Совершенно точно, он притворяется.

Я кивнула, давая согласие.

Почему-то его руки едва заметно дрожали, когда он надевал мне на палец кольцо, настолько невесомое, что я почти сразу перестала чувствовать потеплевший металл. Внутри екнуло, и я вдруг усомнилась. А что, если я ошиблась? Что, если Ингрем не играл со мной? Вдруг я неправильно поняла подслушанный разговор?

Мысль была неправильной, опасной, но воткнулась как противная заноза, а Ингрем еще и наклонился к моей руке, быстро коснулся пальцев губами, потом мы встретились взглядами. В глазах Ингрема не было ни торжества победителя, ни холодного любопытства охотника. Я видела смесь нежности и восторга.

— Юна… — Ингрем буквально лучился счастьем.

— Мне пора, — прошептала я.

— Юна?

Пусть думает, что я смутилась.

Я отступила на шаг, развернулась на пятках и бросилась прочь, боясь, что позволю себя обмануть, снова утону в розовой иллюзии.

— До вечера! — крикнул он вслед.

Я вылетела из библиотеки так, будто за мной гнались все призраки Дакийской гробницы сразу. Ну что такое? Почему? И больно так… И сердце колотится где-то в горле.

Чувства смешались, и я больше не могла разобрать, что именно меня сейчас душит. Злость на Ингрема за то, что он вообще затеял этот фарс? Горечь обиды? Ярость на себя за свою наивность и доверчивость, за то, как легко и глупо я позволила себе обмануться?

От воспоминаний о том, как Ингрем смотрел на меня, надевая это дурацкое кольцо, в груди ныло. Вдруг все же Ингрем притворялся вовсе не передо мной, а перед дружками-мажорами? Я слышала только обрывки, только голоса. А вдруг там был какой-то контекст,