"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он сел обратно.

— Вы за четыре года решили дважды, — сказал он. — Пересмешника в двадцать четвёртом. И подменного в двадцать пятом — вы решили не трогать.

— Вы и это знаете.

— Я про вас знаю всё, — сказал Бережной. — Я вас веду три года.

Он посмотрел в окно, за которым было январское белое поле.

— И вот тут у меня, Михаил Сергеевич, впервые за пятьдесят четыре года не сходится, — сказал он.

— Объясните, — сказал Астахов.

— Все двадцать шесть собирали своих, — сказал Бережной. — Видящих. Они находили себе подобных и сводили их вместе, и всякий раз это кончалось одинаково: через год-два кто-нибудь из них попадался, и по нему брали всех.

— Вы это видели?

— Дважды, — сказал старик. — В шестьдесят восьмом, до меня, — тогда взяли пятерых в Заозёрье. И в семьдесят первом, когда я не успел.

Он положил ладони на стол.

— Я после семьдесят первого года не опаздывал ни разу, — сказал он.

— А со мной?

— А с вами не сходится, — сказал Бережной. — Вы собрали десять человек. Из них видящих — один, мальчик с собакой, и вы его от себя отодвинули.

— И?

— И остальные девять — обыкновенные, — сказал старик. — Банщица. Дворник. Ваш брат. Следователь. Эксперт. Участковый. Напарник. Слесарь с вокзала — этот не обыкновенный, но и не наш. Женщина в прачечной.

Он поднял голову.

— По ним вас не возьмут, — сказал он. — Вот в чём дело, Михаил Сергеевич. Я пятьдесят четыре года беру тех, кто собирает узел, а вы собрали не узел.

— А что?

— Я не знаю, — сказал Бережной.

Он сказал это просто, и в этом было больше, чем во всём предыдущем.

— Я три раза приезжал к вашему оврагу, — сказал он. — Я стоял и смотрел на дом, и три раза уходил, потому что не мог решить.

— А в декабре решили.

— В декабре я решил другое, — сказал старик. — Я решил не про вас.

Астахов поставил чашку.

— Вы жгли книгу.

— Я жёг книгу, — сказал Бережной.

— Почему?

Он долго молчал.

— Потому что я её боюсь, — сказал он.

Он поднял глаза, и Астахов впервые за час увидел в них что-то живое.

— Я пятьдесят четыре года делаю то, что написано на девяти листах, — сказал старик. — Отец мне их прочитал в двадцать лет, наизусть, потому что у нас книги не было. Мне двадцать пять было, когда я в первый раз отвёл человека.

Он сцепил руки.

— И вот я живу с этим пятьдесят четыре года и знаю, что я прав, — сказал он. — Знаю, понимаете? Не думаю. Знаю.

— И?

— И в декабре я узнал, что вы вшили в неё девять пустых листов, — сказал Бережной. — И написали сверху, что не сделали вид.

Он смотрел мимо Астахова.

— Я тогда испугался первый раз с семьдесят первого года, — сказал он. — Потому что если книгу можно дописать, значит, её можно и переписать. А если её можно переписать, то я пятьдесят четыре года...

Он не договорил.

Он взял чашку, обнаружил, что она пустая, и поставил обратно.

— Глазами книгу не отведёшь, — сказал он. — Я это в декабре понял. Её только руками.

Пашке он сказал в тот же вечер.

Они сидели в гараже на Литейной, между стеллажами, и Астахов рассказывал всё подряд — про печь, про две чашки, про тетрадь с двадцатью шестью строками.

А потом дошёл до одиннадцатого апреля.

— Паш, — сказал он. — Она к тебе приезжала.

Пашка не понял сразу.

— Когда?

— Одиннадцатого апреля позапрошлого года, — сказал Астахов. — Утром. В Волоцк.

Пашка сидел на ящике с железом, и Астахов увидел, как до него доходит — не сразу, слоями.

— Ко мне? — сказал он.

— К тебе.

— Она мне звонила в марте, — сказал Пашка. — Один раз. Я тебе рассказывал. Она спросила про медь, я ей ответил, и всё.

— Она приехала одиннадцатого, — сказал Астахов. — Стояла у калитки.

Пашка медленно поднял голову.

— Я не открыл, — сказал он.

Это был не вопрос.

— Ты не открыл.

— Я помню, — сказал Пашка. — Господи. Брат, я это помню.

Он встал и отошёл к стеллажу, и стоял там спиной, вцепившись в полку.

— Я тогда с тёткой жил, — сказал он. — Я в марте от тебя не сбегал ещё, я в марте позапрошлого года... это было до всего, я тогда на рынке стоял.

— До.

— И я в тот день был никакой, — сказал Пашка. — Я накануне... неважно. Я лежал, и в калитку постучали, и я в окно посмотрел и увидел, что стоит женщина в куртке.

Он говорил ровно, как читают протокол.

— Я подумал: соседка или из соцзащиты, — сказал он. — И я не встал. Мне было стыдно выходить, я был небритый и в майке.

Он повернулся.

— Она постояла минут пять, — сказал Пашка. — Я в щёлку смотрел. Потом ушла.

Он сел на пол, прямо там, у стеллажа.

— Я даже лица не разглядел, — сказал он. — Брат, я даже лица не разглядел.

Астахов молчал.

Он мог сказать десять вещей, и все они были правдой, и ни одна не годилась.

— Я мог открыть, — сказал Пашка. — Я мог открыть, и она бы вошла, и мы бы сидели на кухне, и я бы ей рассказал всё, что знал.

— Ты знал мало.

— Я знал про медь, — сказал Пашка. — Я знал, что медь в кармане — это счёт. Я знал, что нельзя бросать, а надо возвращать в руки. Я знал про тавро.

Он поднял глаза.

— И она бы у меня осталась ночевать, — сказал он. — Брат. Она бы у меня осталась ночевать, и она бы не поехала обратно в тот вечер.

Астахов сел рядом с ним на бетонный пол — тяжело, потому что нога.

Они сидели минут десять.

— Паш, — сказал он наконец.

— Что?

— Он её вёл три дня, — сказал