"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Три года, — сказал Астахов. — За поджог. Больше не докажем.

— За поджог.

— За поджог, — сказал он.

Мать посидела молча.

— Миша, — сказала она. — Я в декабре сказала, что хочу, чтобы его не стало.

— Помню.

— Я и сейчас хочу, — сказала Нина Егоровна. — Я это никуда не дела. Я, наверное, это до смерти буду хотеть.

Она посмотрела на сына.

— И я тебе второй раз скажу то же самое, — сказала она. — Ты этого делать не будешь.

— Не буду.

— Обещаешь?

— Я его вчера в книгу вписал, — сказал Астахов.

Мать нахмурилась.

— Куда?

— В книгу, — сказал он. — Как породу. С признаками и с повадкой.

— И с приговором?

— И со словом внизу, — сказал Астахов. — Только слово новое.

Он сказал ей какое.

Нина Егоровна долго молчала.

Потом она встала, подошла к книжной полке — той, где стояли её библиотечные, тридцать лет собираемые, — и постояла спиной.

— Знаешь, что мне сейчас пришло в голову? — сказала она.

— Что?

— Что отец за сорок девять лет не написал в книгу ни строчки, — сказала мать. — Он писал в тетради. А в книгу — ни разу.

Она повернулась.

— Он её берёг, — сказала Нина Егоровна. — Как музей.

Она вернулась к столу.

— А ты в неё пишешь, — сказала она. — Значит, она твоя.

Показания Бережной давал шесть дней.

Он не отрицал ничего из того, что можно было доказать.

Да, приезжал в Северодольск двадцать девятого сентября, восьмого октября и в конце октября. Да, был у дома двенадцать по Тополиной. Да, в ночь на двенадцатое декабря приехал на автобусе до Кузнецов, дальше пешком, слил бензин с дизелем из бака брошенного трактора у фермы, залил в канистру, дошёл до Слободы полем.

Да, поджёг с двух сторон.

Нет, не знал, что в доме кто-то ночует. Дом считал пустым, наблюдал за ним три раза и света не видел.

Мотив назвал в первый же день, чем привёл Кожухаря в состояние, которое тот потом описывал как «профессиональное недоумение».

— Я жёг книги, — сказал Бережной.

— Какие книги?

— Собрание в подвале, — сказал он. — Четыреста шестьдесят единиц, из них сто девять до семнадцатого года.

— Зачем?

— Считал вредными, — сказал Бережной.

— В каком смысле вредными?

— В прямом, — сказал старик. — Гражданин следователь, я вам объясню один раз и больше повторять не буду. В том подвале хранилось собрание, которое я считал опасным для людей. Я его пятьдесят лет считал опасным. И я его сжёг.

— Вы понимаете, что это не оправдание?

— Я и не оправдываюсь, — сказал Бережной. — Вы меня спросили зачем. Я ответил.

Кожухарь потом сказал Астахову:

— Я двадцать пять лет в следствии. У меня было двое поджигателей с идеей: один жёг машины, второй магазины.

— И?

— И оба врали, — сказал следователь. — А этот не врёт. И это, Михаил Сергеевич, единственный случай в моей практике, когда обвиняемый сообщает мотив, который делает его хуже, чем он мог бы выглядеть.

Дело ушло прокурору в марте.

Умышленное уничтожение чужого имущества путём поджога, повлёкшее причинение значительного ущерба; покушение на убийство исключили, потому что доказать умысел на смерть Симоненко было невозможно, а Кожухарь не любил вменять то, что рассыплется в суде.

Бережному Тарасу Игнатьевичу, семидесяти девяти лет, грозило до пяти.

С учётом возраста, состояния здоровья и признания реально ему давали три.

— Он их не отсидит, — сказал Кожухарь. — Ему восемьдесят в июне.

— Значит, всё зря?

— Не зря, — сказал следователь. — Он в базе. У него дактокарта, фотография, приговор и адрес. Он теперь есть.

Он подвинул к себе бумаги.

— И ещё одно, Михаил Сергеевич. Я вам это говорю как человек, который двадцать пять лет считает.

— Слушаю.

— С двадцать первого января он в СИЗО, — сказал Кожухарь. — Это шестьдесят три дня.

— И?

— И за эти шестьдесят три дня по области не умер ни один человек так, как умирали ваши, — сказал следователь. — Я проверяю каждую неделю. Я поставил себе напоминание в телефоне.

Он поднял глаза.

— Я двадцать пять лет не верил в такие вещи, — сказал он. — И я в них по-прежнему не верю. Но я считаю, и цифра мне не нравится.

Астахов ездил к нему один раз.

В марте, в СИЗО, по разрешению следователя, официально — «для проведения дополнительного опроса по обстоятельствам, имеющим значение для дела».

Они сидели друг напротив друга, и Бережной выглядел так же, как в январе, только оброс.

— Я думал, вы раньше придёте, — сказал он.

— Я думал.

— И?

— И решил, что не приду совсем, — сказал Астахов. — А потом решил, что приду один раз.

Бережной кивнул.

— Спрашивайте.

— Я не спрашивать, — сказал Астахов. — Я сказать.

Он положил руки на стол.

— Я вписал вас в книгу, — сказал он.

Старик поднял голову.

Это было первое движение за весь разговор, которое он сделал быстро.

— Как? — сказал он.

— Как всех, — сказал Астахов. — Название породы. Обличье. Признаки. Повадка. Особо.

— Название?

— «ОТВОДЯЩИЙ», — сказал Астахов. — Он же тот, кто не запоминается.

Бережной сидел очень тихо.

— Признаки, — сказал он.

— Не запоминается при прямом наблюдении, — сказал Астахов. — Не оставляет следа намерения: вещун его не слышит. Не оставляет следа физического: смерть выглядит естественной. Умеет отводить внимание от себя и от другого. Не касается.

— Повадка?

— Приходит к своим, — сказал Астахов. — Ведёт наблюдение от трёх дней. Берёт тех, кто начал собирать. Ведёт счёт. Работает в одиночку и по убеждению, а не по корысти. Не пьёт, не берёт денег, живёт бедно.

Бережной слушал, и лицо у него было такое, будто ему зачитывают что-то давно ожидаемое.

— Особо? — сказал он.

— Особо, — сказал Астахов. — Против книги бессилен. Записанного отвести не может.

Старик медленно опустил глаза.

— Верно, — сказал он.

Он посидел молча секунд двадцать.

— А внизу? — сказал он наконец.

Астахов помолчал.

— Внизу