"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Ты этого не знаешь.

— Не знаю, — сказал Астахов. — И ты не знаешь. И никто теперь не узнает, и вот с этим тебе жить.

Он посмотрел на брата.

— Я четыре года живу с тем, что она мне не позвонила, — сказал он. — А я ей — за три недели до. И я тогда не перезвонил, потому что было дело.

Пашка вытер лицо ладонью.

— Красивая у нас семья, — сказал он.

— Обыкновенная, — сказал Астахов.

Из дома он вышел в четырнадцать двадцать восемь, за двенадцать минут до срока.

Шмелёв стоял у машины и курил, чего не делал восемь лет.

— Живой, — сказал он.

— Живой.

— Ну и хорошо. — Он бросил сигарету. — Садись. Рассказывать будешь?

— Буду.

— Тогда не сейчас, — сказал Шмелёв. — Сейчас ты сядешь и будешь молчать сорок минут, потому что у тебя лицо человека, которому надо сорок минут.

Он завёл машину.

Астахов молчал час.

Он молчал до самого Северодольска, и Шмелёв не включил радио, и это было лучшее, что он мог сделать.

Кожухарь принял их вечером, в кабинете, при закрытой двери.

Астахов рассказал то, что можно было рассказать: что был на Луговой, семь, что разговаривал с Бережным Тарасом Игнатьевичем два часа, что тот подтвердил своё знакомство с гражданкой, проживавшей по паспорту Кириченко, и что признал, что был в декабре у дома двенадцать по Тополиной.

Он не сказал ни слова про то, как отводят глаза.

— Он признал, что поджёг? — спросил Кожухарь.

— Прямо — нет, — сказал Астахов. — Но сказал: «глазами книгу не отведёшь, её только руками».

Следователь поднял бровь.

— Это что значит?

— Это значит, что жёг он, — сказал Астахов.

— В протокол не положишь, — сказал Кожухарь. — Ладно. Тогда слушайте, что есть у меня.

Он открыл папку.

— Первое, — сказал он. — Канистра.

Он выложил фотографию.

— Найдена в овраге за домом двенадцать по Тополиной, в двухстах сорока метрах, — сказал следователь. — Двенадцатого января, при осмотре местности, который делала Ковач по собственной инициативе на четвёртый заход.

— Лида?

— Лида, — сказал Кожухарь. — Она третий раз перекапывала овраг и на третий нашла.

— Что на ней?

— Смесь, — сказал следователь. — Та же самая, что на обоих очагах: бензин с дизелем, слив из бака. Совпадение по составу — полное.

— Отпечатки?

Кожухарь выложил второй лист.

— Три пальца на горловине, — сказал он. — Годные.

Астахов очень медленно выпрямился.

— И?

— И они совпадают с теми, что Ковач сняла восьмого декабря в доме на Луговой, семь, — сказал Кожухарь. — С чашки, с чайника и с дверной ручки.

Он положил ладонь на папку.

— Мы тогда взяли отпечатки человека, которого нет, — сказал он. — Я это записал в протокол осмотра как «следы рук неустановленного лица, проживающего в жилом помещении».

— И теперь они есть.

— И теперь они есть, — сказал следователь. — И у меня есть канистра, есть вещество, есть два очага и есть погибший при пожаре.

Астахов поднял голову.

— Погибшего не было.

Кожухарь помолчал.

— В деле — не было, — сказал он. — Симоненко жива, вы живы, дом был пустой.

Он посмотрел на Астахова.

— Пятьдесят четыре года, Михаил Сергеевич, — сказал он. — Пятьдесят четыре года человек не оставлял ничего, кроме обыкновенных смертей от обыкновенных причин.

Он закрыл папку.

— И попался он на канистре в овраге, — сказал Кожухарь. — Как последний идиот из посёлка Кузнецы.

Бережного задержали двадцать первого января, в среду, в его собственном доме, в шесть утра.

Он не сопротивлялся и не удивился.

Он попросил разрешения выключить печь — она была растоплена с ночи, — надел валенки, взял очки, таблетки и «Определитель птиц средней полосы», после чего сказал, что готов.

Он был предельно вежлив со всеми: с Радченко, с понятыми, с водителем.

В машине он сидел, глядя в окно.

Астахова там не было.

Он не поехал сознательно, и это было решение, которое далось ему тяжелее всего за четыре года.

К матери он поехал в конце января, на следующий день после задержания.

Нина Егоровна открыла, посмотрела на него и молча ушла на кухню.

Он сел.

Она поставила чайник, достала варенье, села напротив и сложила руки — и он понял, что она приготовилась.

— Взяли? — сказала она.

— Взяли.

— Двадцать первого?

— Двадцать первого, в шесть утра, — сказал Астахов. — В его доме, в Ключах.

— Ты был?

— Не был.

Мать медленно кивнула.

— Почему?

— Потому что я бы поехал не работать, — сказал Астахов.

Нина Егоровна долго на него смотрела.

— Ты правильно сделал, — сказала она.

Она разлила чай.

— Теперь рассказывай, — сказала она. — Всё. Ты обещал.

И он рассказал.

Он рассказывал два часа: про дом на Луговой, про печь, про две чашки, поставленные заранее. Про тетрадь с двадцатью шестью строками и про то, что последняя — про Настю.

Про то, что тот не касается. Что он отводит глаза — себе, чтобы не запоминали, и другим, чтобы не увидели.

Про то, что он стоял на обочине у Северного моста в двадцать три сорок.

Мать слушала.

Она не заплакала ни разу, и Астахов, глядя на неё, понял, что она отплакала своё за четыре года, ночами, и что сейчас ей нужно другое.

— Значит, она не мучилась, — сказала Нина Егоровна.

Астахов поднял голову.

— Мам.

— Не перебивай, — сказала она. — Я четыре года представляла себе, как она едет по мосту и понимает, что не справляется. Как она пытается. Как ей страшно.

Она сцепила руки.

— А теперь ты мне говоришь, что она просто не увидела поворота, — сказала мать.

Она выдохнула.

— Это чудовищно, — сказала Нина Егоровна. — Ты понимаешь, какая я? Мне легче от того, что моя дочь не успела испугаться.

— Это нормально, мам.

— Это ненормально, — сказала она. — Но это правда.

Она встала, отнесла чашки, вернулась и села.

— Что с ним будет? — спросила